Страница 9 из 16
— „Ты напоминаешь мне теперь видом своим человека ласкающего лошадь перед тем как пустить ее вскачь“.
— „Да, да... вскачь“, снова машинально повторил я.
— „Повидимому, брат, тебе все это здорово нравится и по душе“, рассмеялся он...
— „О, да... Я чувствую даже непреодолимое желание...“
— „Чего?“
— „Тебя обнять...“
И в то время как я сжимал его судорожно в своих объятиях, мне казалось что я ввожусь объятьями этими во владение и его замком, и его подвалами, склепами и пещерами...
Внезапно родившаяся мысль выплывала мало по малу из сферы утопических мечтаний и определялась все более и более положительно, по мере того как глаз мой открывая и в окружавшей меня обстановке все новые и новые подробности...
Мое нервное, лихорадочное состояние было таково в эти минуты, что я не имел возможности даже удержаться от того чтобы не задать ему вопроса, вопроса которого до сих пор я всегда избегал.
— „Известен ли ему этот уголок? Я говорю про товарища... в Барселоне... которого я спас...
— „Кому, Эмилю?“
— „Право не знаю как его зовут даже“
— „Эмиль, по прозвищу — Шутник. О, да! ему хорошо знакома моя лаборатория... Мы проводили с ним здесь целые дни, целые сутки, изготовляя материал и начиняя бомбы... Даже та... барселонская бомба, о которой ты говорил, была изготовлена здесь... Да, да, я помню отлично; именно — здесь“, топнул он ногою об пол.
— „Вы... делали ее вместе?“
— „Нельзя сказать чтобы вместе... Начинял ее — я, эти руки, эти пальцы которые ты видишь... Он — добрый малый, хороший товарищ, хороший партийный работник, но в химии абсолютный профан: он ровно ничего в ней не смыслит...“
И он улыбаясь, щуря свои карие глаза, протягивал ко мне свои руки, словно давая возможность досыта полюбоваться ими...
Я с содроганием смотрел на эти ладони, на эти пальцы создавшие грозное, безжалостное орудие смерти, унесшей как в урагане жизнь Кармен и Хуаниты.
И в безмолвии подземелья, неслышно но громко, месть моя произнесла еще один смертный приговор...
Невольно поднял я свои глаза на него, этого сообщника преступления, признанием своим осудившего себя на смерть... Не прочел ли он чего в них? Улыбка вдруг сразу сползла с его лица, и он отступил на шаг от меня...
Э—э! Неужели опять сила воли покидает меня? Неужели опять запугаю я без толку дичь на которую охочусь?..
О, ни за что!...
Я бросился смеясь на койку и задрыгал ногами...
— „Ну, и заведеньице“, смеялся я... „А что курить то здесь можно?“
— „Что за вопрос... И курить и пить и... все что угодно! Здесь клуб страдающего человечества... Кстати промочим-ка горло...“
И как бы для того чтобы доказать что в логовище у него нет ни в чем недостатка, он вытащил откуда то бутылку, кувшин с водою, два стакана и через несколько минут мы наслаждались уже джином.
— „Ну что дружище? каково? удобно, а? что ты на это скажешь?“ ронял он.
Но я ничего не говорил, я молчал...
Покоясь на спине я курил и, пока неутомимый Бласкэс пел гимны совершенству химии, я задумчиво следил за вьющимся кольцами табачным дымом моей папиросы...
Мысленно старался я проникнуть в будущее и сорвать хотя бы край покрывавшей его завесы.
***
Вот уже три недели как жил я в Героне и должен признаться что мне пришлось бы здесь порядком поскучать в обществе этого ничтожества Бласкэса, еслибы я не имел задачею тщательно „обделать“ его; постепенно, не торопясь и не подавая никогда виду что это меня почему либо особенно интересует, я узнавал от него положительно все что мне было нужно;
он
стал мне известен так же хорошо как мои пять пальцев; я узнал
его
постоянное местопребывание,
его
привычки,
его
характер.
Эмиль, по прозвищу Шутник (под этою именно кличкою он был известен в среде интернациональных анархистов) хотя по происхождению и был французом, однако по праву считал себя гражданином всех государств. Он перемещался постоянно из одного города в другой, очевидно из осторожности, а также вероятно из врожденной страсти к движению. Кто знает: может быть он и переезжал границы исключительно с целью выражать этим как можно чаще протест против идеи ограниченного отечества... Не улыбайтесь! Вы не изучали подробно перемешанного со злобой ребячества этих теоретиков, естественно склонных сводить с ума людей, так как они сами ненормальны.
Довольно об этом; исследование этих мотивов — составляет дело неврологии и не было моим. Единственным делом для меня было — соединить в моей руке обоих сообщников и я потихонько готовил наступление этого обетованного часа, я делал его необходимым, неизбежным, и я чувствовал, что он близок; потихонько, отдельными словами падавшими, как бы невзначай, я сеял в бедной голове Бласкэса семена проектов, которые он должен был сделать своими собственными, чтобы их потом излагать, как творение своего ума; я хотел чтобы вся инициатива исходила от него самого и чтобы он меня повел и думал, что ведет сам туда, куда я решил, чтобы он меня повел! Я не позволял себе никакой иной роли, кроме роли пассивного повиновения, равнодушного ко всему, готового ко всему, вследствие моей собственной бездеятельности. Даже скука моя была полезна так как она была заразительна.
— Знаешь, Бласкэс, у тебя не очень весело.
— Действительно, не очень.
И это признание заставляло его хохотать во всю глотку и подготовлять наш отъезд, так как я решил отправиться в поиски за беглецом.
О! Какую благодарную почву, представлял собой череп моего доброго Бласкэса! Как мало на ней прорастали брошенные семена!. Из тщеславия он мнил себя организатором; а так как вследствие своего невропатического состояния он страдал бессонницей, — то по ночам ему мерещились кровавые призраки; он обдумывал тогда самые страшные предприятия, он комбинировал заговоры â Іа Рокамболь или ребяческие и кровавые революции; я сам ему внушал всевозможные идеи и в течение лихорадочных, бессонных ночей, он культивировал брошенные мною мысли. На утро он вставал с мутными глазами, восторгаясь тем что он считал продуктом своего ума и излагая мне свои планы.
— Ну, что ты скажешь на это?
— Великолепно, но трудно выполнимо для нас обоих; нужно, чтобы нас было, поменьшей мере, трое.
— Не пригласить ли Эмиля?
— Его, или кого нибудь другого.
Утром двадцатого дня он вошел в мою комнату и крикнул:
— Мы едем.
Я ответил равнодушно:
— А! Хорошо... Когда?
— В двенадцать часов.
— Куда?
— Это ты узнаешь.