Граница

Петра не заметила ни того, что Виктор ее едва слушает, ни того, что он что-то ищет в ее глазах.

Возможно, свою речь она на самом деле обращала не к нему, а к мужу. Наконец, фрау Дитрих излила душу. Взгляд ее, упершийся в Виктора, вдруг отразил непонимание, кто это перед ней и с чего она оказалась с ним на улице. Она вспомнила, как едва не спасовала перед молодым подонком, как едва не уступила в чем-то бородатому. И поняла, как же она устала.

– Вы еще остаетесь, Вам ждать до конца приема, а мы пошли. Детям пора домой, и так всякого наслушались, – подвела итог Петра. Она, более не медля, позвала детей. Протянула Виктору длинную руку. Тому осталось попрощаться и потрепать по волосам Давида и Марка. Старший подался, младший отстранился.

И они ушли. А Виктор остался. Он постоял, голым затылком упершись в шершавую стену, за которой работал доктор Дитрих. Вечер близился, а штукатурка еще сохранила солнечное тепло. Он глядел вослед странному существу о шести ногах. Ему тоже захотелось домой, махнув рукой на слепок зуба и на необходимость дальше латать канал. Ему захотелось присутствия боли.

Но хозяин этого дня рассудил иначе, он захотел, чтобы Виктор довел до конца какую-то идею, им, хозяином, вложенную в восход и в закат. Жизнь состоит в коллизии разных реальностей, и только одна среди них последовательно связана из событий, петелька к петельке, как шерстяной шарф, что вокруг горла. Есть другие, сотканные тоньше, порой из прозрачных тканей. Только Виктор оторвал голову от стены, решившись двинуться домой, как дверь распахнулась и на пороге возникла неуклюжая фигура. Хромой что-то сердито говорил молодому спутнику, грозил кому-то. Но, увидев своего недавнего оппонента, он осекся. Два немолодых человека, не произнося ни слова, глядели друг на друга неотрывно пять долгих секунд. Наконец, хромой с проворностью, которую от него трудно было ожидать, нагнулся к земле. Взгляд Виктора невольно последовал за рукой, коснувшейся асфальта – тротуар был усеян окурками, что не удивительно – через перекресток от клиники притаилось реальное училище. Черный человек поднял один бычок и распрямился, преодолев боль в спине. Он поднял его на высоту глаз, как бы предлагая Виктору получше рассмотреть этот экземпляр, как на диковинного жука, а потом бросил в урну, что стояла рядом. После этого, без какого-либо на то указания со стороны старшего, молодой умело, как моджахед или зэк, присел на корточки, и стал собирать окурки в ладонь. Потихоньку передвигаясь в присяде, он очистил пятачок возле входа, и продолжил бы это занятие, но хромой счел урок оконченным и поплелся восвояси. Татуированный оставил мусор, но не выкинул его, а сложил аккуратной кучкой возле урны, встал и последовал за ним, понурив голову. Со спины они выглядели, как старый мастер с кнехтом. На Виктора волной накатила жалость к хромому. Неизбывная жалость от ведения, как он хотел бы быть велик и соразмерен вере, предназначению, а остается мелок и обречен в намерении восстановить миропорядок и ограничить зло. Когда двое скрылись из вида, Виктор подошел к урне и, как в подзорную трубу, заглянул в ее нутро. Что-то он там, наверное, разобрал, кроме бычков, потому что отправился и не к Дитриху, и не домой. И не к армянке. Он пешком переправился на другую сторону Рейна, через мост Гогенцоллернбрюке, обрешетка которого сплошь увешана разноцветными замочками – знаками вечной любви, которую люди оставляют над большой вечной рекой с легкостью, с которой голуби оставляют на крышах следы интенсивного пищеварения. Идя по мосту, время от времени Виктор касался рукой замочков, и тогда, проворачиваясь вокруг неподвижной конструкции, они издавали скрип. На левой стороне Рейна он добрался до русского ресторана с пошлым названием Салтыков-Щедрин, и там присел до самого закрытия с графином водки, в одиночку выпивая то за жителей Глупова, то за премудрого Пескаря, то еще за кого-то, с русской классикой не связанного.

Часть 2

Картина

Прошло время. Немногим меньше года. Когда тебе за шестьдесят, месяцы пролетают быстро, жизнь выстреливает днями как пугливый караульный в сумерках. Очередями, не одиночными. И нет никакой разницы, ходишь ли ты на службу, или коротаешь срок дома, без работы, пьешь ли ежедневно пиво – этот универсальный уравнитель немецкой жизни, укрепляешь ли гармонию тела и духа регулярной гимнастикой ушу, один ты или в кругу семьи. Когда тебе за шестьдесят, ты все равно один. Один на один с небом. Или с землей. Или с самим собой. Главное, что ты уже знаешь эту единственную истину, маленькую и огромную, как бельмо на глазу. От бельма можно избавиться. К примеру, всерьез заболеть. Или так устать от предчувствия старости, что жить дальше становится невмоготу. Вот тогда, словно в насмешку над твоим страданием, жизнь начинает тянуться бесконечной жвачкой и цепляться за каждую шероховатость.

Виктору исполнилось шестьдесят. Он не страдал от тяжких недугов, и его год пронесся тем более быстро, что он решился на переезд. Он съехал в район Кельна, который слыл новым и пока не пользовался популярностью среди местных русских. Переезд принес неожиданности. Сколь ни малым числом вещей обходился, по собственному мнению, Виктор, а перевезти его собралась целая бригада, и та не сразу справилась. А что? Одних электроприборов набралась целая машина. За Виктором в район М. отправилась его плита, нажитый им и уже родной, худенький и высокий холодильник с выбоиной на уровне живота, а также микроволновка, пылесос, телевизор. Два компьютера – один приехал вместе с хозяином из Москвы и еще помнил времена Фортрана и Паскаля. А книги! Чего стоила одна БСЭ…