Граница

Сделав так, Оливер вышел из кабинета, захватив с собой зеркальце и другие, самые нехитрые инструменты. Он поспешил в приемную, где и принялся осматривать подопечных. Пусть не в кресле, пусть под обычным светом, зато оперативно, как в «поле», бойко, весело.

Хороший врач должен уметь работать в «поле». Как он сразу не догадался вести прием здесь! Помощницу он попросил заходить в кабинет каждые три минуты, менять тампоны и быть особенно вежливой с особенным господином.

А Виктор тем временем стоял под окнами клиники. Перед ним, над ним возвышалась Петра. Она без умолку говорила, стараясь как можно спокойнее изложить свое отношение к произошедшему. Спокойствие ей на этот раз не вполне удавалось. Давид возил по асфальту зеленый игрушечный Фольксваген, так и не попавший к детям-беженцам, его глаза оставались припухшими от недавних слез. А Марк ходил вокруг, изображая безразличие к разговору взрослых, но время от времени поглядывая на мать и на ее собеседника.

Да, Петра пребывала в возбуждении. Дело в том, что ее осенило – Дитрихам надо, просто необходимо подружиться с семьей девочки-беженки, мать которой испугалась Черного человека. Надо взять под опеку хотя бы одну семью. Надо помочь ей обустроиться, дать почувствовать этой семье себя увереннее – садик, спорт, музыка, язык. Надо начать с этого малого. А потом, когда подопечные обретут уверенность в себе, они сами справятся с Черным человеком. И так далее. Каждая семья справится со своим черным человеком. А если Черный человек станет упорствовать, то тут уже дело за властью, за полицией. Но это будет крайний случай.

– Да, мы не во всем правы. То есть мы правы по сути, но не в методике. Не следует сюда пускать всех. Надо пускать преимущественно молодых. Надо открыть для этого специальные программы. Нужно время, чтобы их приучить к хорошему, привить привычку к правильному. И отучить от дурных привычек. Отвадить от злых учителей. От черных людей. Это надо же, сам пришел лечиться бесплатно, сам в жизни ничего не сделал, чем можно гордиться, зато учит, как тут у нас все неправильно. И не свою паству, а нас. И ведь действительно, действительно считает, что закон, благополучие и терпимость никого из них не переубедят, и не привлекут. Вот таких черных людей наши органы должны выявлять на подступах к Европе и гнать в шею. А Оливер ему зубы лечит. Не с этого надо начинать. Не с зубов!

Виктор не мог знать о том, что, говоря с ним, Петра вела борьбу сама с собой. Она узнала в татуированном парне своего оскорбителя. Он не был похож на влюбленного правдолюбца из кино. Другими были его глаза. Глаза послушника, в тот миг, когда Черный человек осадил его. Если бы не это, она была бы уверена. Хотя тот же лев с разеванной пастью. Первым порывом ее было тихонечко зайти в кабинет и шепотом, на ухо, попросить мужа выдрать у обоих пусть не все, так хоть по одному здоровому зубу. И без заморозки! Это зверство, но оно, зверское средство, излечило бы ее от депрессии. Ей не легко далось совладать с собой, и она ничем не выдала ярости на лице. Счастливо подоспел Виктор. Он ей помог. Появился в нужном месте в нужное время. Он не знает, чем на самом деле, но, на этот раз, очень ее выручил. Вероятно, в этом был смысл их встречи. Кармический смысл, как иногда шутит Оливер. Потому что драть зубы из мести – это зверство. Это недостойно ее. И дело в другом. Либо ей надо было тогда, в бассейне, сообщить всю правду угрюмым и не любопытным полицейским, либо остается идти дальше путем терпения и воспитания. Надо пойти в кирху…

Мысль о кирхе вдруг привела Петру к пониманию, что ей делать дальше на благо других людей.

А Виктор видел перед собой другой лицо. Он никак не мог найти в знакомых чертах той, которая ему недавно так нравилась. Лицо потеряло скальную строгость, которую вдруг озарял неожиданный, сильный и ровный луч. Морока паутинками легли на это лицо, покрывшееся оттого миллионом едва заметных морщинок. Тонкие губы шевелились, они приоткрывались и смыкались, но слова стали звуками одной слитной мантры.

Виктору вспомнился пейзаж, который поразил его при приезде в Германию. Автобус проезжал поле, засеянное рапсом. Только развернулся май, небо висело выпуклым куполом, надутым, как парашют или платье женщины, беременной двойней. Оно без упрека несло в себе могучее чрево земли, и светилось отовсюду ровным аквамарином. А под ним, слева, справа, и повсюду простиралась сочная свежая, по южному налитая зелень. И меж двух бесконечностей, голубой и зеленой, верхней и нижней, огромным, но ясным прямоугольником отпечаталось поле. Ковер, отмеренный безупречной рукой, густо и высоко цвел рьяным желтым цветом, но не подсолнечным, не сложным, как Солнце, а самым простым желтым, сродни мать-и-мачехе. Простота желтого по причине ее ограниченности и абсолютной правильности не вступала в противоречие со сложными отношениями Земли с ее куполом.

А по полю цветущего рапса шли подростки. Это были иностранцы, их было много, но над цветками видны были только черные шапочки их волос. Они двигались не вереницей, не клином, как птицы высоко над ними, стремящиеся в том же направлении, домой, в Вестфалию или Нижнюю Саксонию, с юга. Люди двигались россыпью. И вдруг улегся влажный теплый ветер. Стебли, оказывается, чуть пригнутые им, распрямились, обнаружив истинную длину – и накрыли головы. Те бесследно исчезли, утонули в желтом море, всхлипнувшем волной. Картина на этот миг стала идеальной. Виктор так и не увидел их больше, автобус увез его в другую даль. Но ему запала в память идеальная совокупность различных форм частного идеального, идеального в самом себе, и не предполагающего самой возможности быть усиленным ни большей сочностью, ни еще более прямой линией. Запала в память особым качеством гармонии в самый миг поглощения человечка.

Виктор больше не вслушивался в речь Петры. Он из вежливости кивал и поддакивал, угадав, что большего от него женщина не ждет. На сердце стало одиноко и даже пусто. Она, они с Оливером, о ком-то думают, беспокоятся, намереваются заботиться, а он? Ему эти заботы представляются бессмысленными и тщетными в сравнении с чем-то очень огромным, с чем-то совсем чужим, надвигающимся на них всех. И, в равной мере, чуждыми, потусторонними и очень размашистыми в отношении к его собственной жизни. Поэтому он не вслушивался, а просто следил за движениями ее губ и рук. Он предчувствовал наступление момента, когда она закончит говорить, попрощается и уйдет, и именно знание кратковременности близости доставляло ему высшее, художественное удовольствие.