Граница

А картина! Виктор отдавал себе отчет в том, что это не Репин и даже не Верещагин, а всего лишь жалкое подражание искусству, купленное на московской барахолке. Но обстоятельства покупки, личные обстоятельства, так сказать, не позволяли ему избавиться от большого полотна. На нем изображен Александр Первый. На белой кобыле император въезжает в Париж, а за ним видны усатые гвардейцы. И девушка, девушка в толпе. Она бросает цветок под ноги животному. Лошадь косит с полотна одним карим глазом. На снегу глубокие следы от копыт. Пращур покойной жены был конногвардейцем. Художник ошибся – в Париже не лежал снег, когда туда вошли русские гвардейцы. Зато девушку художник дописал как раз с покойной жены. Виктор не раз задумывался над тем, что глупо при организации практической жизни то и дело оглядываться в прошлое до такой степени, чтобы таскать за собой по миру воспоминание. А теперь, решая судьбу картины перед переездом в новый район, решил, что если за что-то и может объявить себе поощрение, так за то, что одноглазая кобыла императора Александра так и сопровождает его в Германии.

А фотографии? Фотографии в рамках и без рамок, в альбомах, в пачках, перехваченных разноцветными резиночками, в картонных коробках, подписанных толстым фломастером – «мама», Липецк, Феодосия, «военные деда», и дальше, и еще. Все это хозяйство тоже еще надо было перевезти. А пыли сколько! Сухая пыль обладает особым, пыльным запахом. В новой квартире, что поменьше прежней, зато сверстана половчее, с квадратными прихожей и кухней, Виктор решил выделить для фотографий место подоступнее, чтобы чаще смотреть. На то, чтобы разобраться, где это место, и организовать там новый порядок, и ушли месяцы. Немногочисленные приятели недоумевали, зачем товарищ перебрался в новодельный район М, в меньшую жилплощадь из центральной части города, где есть русские магазины, где территория обжита русскими, как крыша собора – голубями. Виктор не мог им сказать правду, что, в общем-то, от них и съехал. Не конкретно от них, а от знакомых вообще. История с армянкой не то что обидела его, но задела глубоко. Она подспудно подвела черту под его прежней кельнской жизнью. Знакомым он объяснил решение о переезде аллергией на выхлопные газы, и сном, дырявым, как хороший сыр. Ему подмигнули, его подкололи, что, мол знают истинную причину – решил сбежать из их маленького Стамбула, или Каира, в который превратился старый Кельн. «Решил пожить в новой Германии? Ты бы тогда сразу в Эрфурт или в Дрезден, а так все равно шило на мыло. Хотя тоже плохо, там не от этих, так от тех можно огрести», – так в шутку посоветовали ему, намекая на его приключение. Видимо, армянка оказалась разговорчива. На эти шутки и намеки Виктор не стал отвечать. Не в том причина. Воспоминание об армянке возымело на Виктора мистическое воздействие, заменив собой черную кошку. Снова разболелся зуб.

Дело в том, что разойдясь с доктором Дитрихом еще тогда, в «День беженца», Виктор из гордости – да нет, не из гордости, а естественным путем, как ручей, ушедший из прежнего русла в новое, в его клинику не пошел ни под конец приема, ни потом. К другому врачу он уж подавно не выбрался. И зуб неожиданно проявил патриотизм и подыграл ему. Он сам собой перестал тревожить хозяина. К тому же случился переезд. Так что коронку Виктор так и не поставил, и о боли этого сорта не вспоминал, вплоть до получения уже упомянутой посылки. Кстати, если человек – хозяин собственного зуба, то он – хозяин и сердца? И печени? И судьбы?

Виктор полез в справочник, набравшись мужества, выбрал клинику, самую близкую к дому и записался на прием. Клиника расположилась в трехэтажном квадратном доме, выкрашенном свеженькой белой краской. Там оказалось несколько врачей различного профиля. Один латал дырки, другой мастерил коронки, третий углубленно занимался зубами мудрости. В сортире во множестве лежали одноразовые зубные щетки и пластиковые, с мягкими ершиками на кончиках, а не бросовой цены зубочистки. Стены украшали плазменные экраны с бегущей строкой новостей, с колеблющимися языками огня в камине, с водой, падающей с зеленых гор на гладкие серебристые камни. (Это вам не репродукции Кандинского. Кандинский был обязательным для зубных кабинетов 1990-х годов, перекочевал оттуда в 2000-е, доковылял до 2010-х, и сгинул в 2020-е…). Просторные комнаты ожидания, отсутствие очереди.

Виктор записался к дантисту-индусу. Его имя напомнило знаменитого актера 70-х годов, который прославил эту страну на весь мир и стал так же знаменит, как Ганди и Неру. Радже Капуру надлежало избавить Виктора от неудобства во рту, но по пути к нему в кабинет предстояло пройти два предварительных осмотра и заполнить четыре анкеты, где ему предписывалось перечислить все недуги и особенности организма, которые ему были известны, и указать имена всех докторов, которые до этого занимались его телом. На докторов у Виктора не хватило терпения и памяти, и он дописал после фамилии Оливера Ангелу Меркель. А что, по большом счету разве не она последние пятнадцать лет занималась его телом! Две смуглолицые секретарши-персиянки, похожие друг на друга, как сестры, принялись за нового пациента. Их ласковые миндальные глаза призывали позабыть о допущении самой возможности физических мучений в этих стенах. Эти гипнотические глаза успокоили возникшее по старой памяти опасение, будто отсутствие очереди – это признак плохого врачевания. Девушки на Меркель внимания не обратили, они ознакомились с анкетами и, внеся что-то каждая в свой компьютер, пригласили Виктора пройти в кабинет. Шутки о том, призван ли один компьютер обслуживать нижнюю полость ртов, а второй – верхнюю, сестрички не оценили, но ласково повторили приглашение в мастерскую доктора Капура. Для того, чтобы сопроводить его туда, из недр клиники появилась другая сотрудница. То была немка постарше. Ее походка, с твердой постановкой всей ступни разом, показалась Виктору знакомой.

– Здравствуйте. А я подумала, однофамилец. Кельн тесен.

Женщина протянула Виктору руку. Он узнал помощницу Дитриха. Неужели Оливер тут?

– Да, мир тесен, особенно если зубы не в порядке, – согласился Виктор, тем временем присмотревшись к ней.

Новая, с собранной у затылка копной, прическа. Загар на скулах – наверное, съездила на юга. Те же, широко раскрытые, немного навыкате, серые глаза. Уверенный оценивающий взгляд, крупные, широкие в запястьях руки. Похудела. Что еще?

Рад ли он встрече? Виктор не смог ответить себе на этот простой вопрос. И рад, и не рад, говорят в России. А здесь так не говорят.