Граница

Связанные частицы света

Я. Мое «я». Куда мое «я» прячется, когда мое «не я» редактирует чужие тексты? Я сознательно употребляю слово «тексты», поскольку в статьи они превращаются только после соединения чьих-то их «я» с моим «не я». Интересная считается работа. Многие мне завидуют. Есть чему? Вот повод к сомнению. Сегодня утром потерялось мое «я». Мне бы без него дома отсидеться, да разве кто поймет! Придя на службу, на столе обнаруживаю два текста. Оба с пометкой шефа. Нехорошее чувство под ложечкой. Первый – не заметка, не статья. Это целый рассказ. А в моей полосе окошко осталось на три тысячи знаков. Форточка. Второй текст поменьше, но вредный, типично женский. Я к шефу, со слезой в голосе. Пятница все-таки… Он в глаза не смотрит.

– Сократи, – говорит, – и с душой! Нужно обработать, как следует. Места нет? Вырежи другой мусор. Только не говори, что у тебя мусора нет. Не мне тебя учить, как мусор искать. Ты мастер своего дела. Тебе не впервой. Я бы млел от такой работы. Понимаю, пятница, только эти опусы надо впихнуть сегодня. Оба. Тут политика! И причеши политкорректно!

Я не спорю. Знаю я его политику. Перед кем-то покрасоваться собрался на выходных. Что ж, с душой так с душой. Хотя, подлец, конечно. Ведь, гляжу, а рассказик – тоже женский. Берусь за него с рвением хирурга, ан, нет. Как деревяшку скальпелем. И ведь о чем пишет: террористка покупает на рейс билеты и торгуется, куда дешевле, в Ростов или в Сочи, а на самолеты спешат судьбы – кто к смерти, а кто к счастью. Все от перекупщика зависит, от его цены. Зачем смертнице торговаться? Вообще не люблю чеченскую тему, это как скользкая яма, не выберешься, а тут еще чувство горькое, как будто что-то со мной самим случится! Как будто это моя жена собралась в Сочи. Или в Ростов. Что тут еще скажешь: пятница, «я» потерялось, да к тому же автор – женщина. Бросаю, берусь за заметку, но и тут беда. Тоже дамочка непростая, с подвохом. Одна первая фразочка чего стоит: «Жизнь женщины – заведенный кем-то жестоким часовой механизм. Раньше ли, позже ли, на том мужчине или на этом, но взорвешься. Мужчины – это единицы отсчета времени. Только женщине знать не дано, когда щелкнет колесиком ее час».

Это начало. Думаю, ничего себе. И здесь взрывы. У нас газета умеренная, тянется к солидным. От коммунизма, от коричневых запахов, а заодно и от феминизма мы дистанцируемся. Дистанцируемся. Но пометка шефа… Надо будет сказать ему, что к заметкам неплохо прилагать и фотографии «авториц». Для семейного, естественно, альбома.

Смотрю в конец. У меня такой метод. Как человечья жизнь: рабочая ее середина мне о чем скажет? Это, так сказать, патрон. Длинный патрон. Для зенитного пулемета. Детство – порох, старость – пуля.

Читаю финальный абзац. «И героиня фильма, и я, неблагодарная зрительница, возжелали этого счастья. Потому что жизнь женщины – это часовой механизм, а единицы минут – мужчины. И во время взрыва ты летишь в воздух, разъятая на части. Это и есть счастье»!

Хорошо, очень хорошо, только я не редактор женской полосы, и я не виноват, что мой «женский» коллега по пятницам подвержен инфекциям, и слабая полосу уже в четверг. Я нахожу в себе силы сократить в заметке 320 знаков. За эти труды я позволяю себе удовольствие, приписываю к заметке эпиграф, мелким курсивом. Анекдот.

Парашютист-новичок забыл, за какое кольцо тянуть. Летит к земле, вспоминает. Навстречу, от земли к небу, летит другой мужчина.

– Не знаете, уважаемый, за какое кольцо дергать? – кричит парашютист.

– Я сапер. Лучше ни за что не дергай!

Меленько, курсивом. Если уж нет фотографии. Я профессионал. Не люблю слепые полосы.

Настроение выстраивается, хотя отсутствие моего «я» все равно угадывается, как отколовшаяся пломба в зубе. Почему то, чего нет, ощущаешь острее, чем то, что в наличии? Отправляюсь на перекур. Я курю дамские сигареты «Вог», и не стесняюсь их, пускай кое-кто и усмехается в спину. «Вог» тонки, элегантны и дают жить с иллюзией сохранности плевры. Я имею в виду, легких.

Мне хватает одной длинной сигаретки, чтобы принять решение: я не буду редактировать рассказ. Не хочу. Хватит мне и женского счастья. И читать не стану. Помельче шрифт, как в рубрике «тревожное письмо». Бог не выдаст, шеф не съест. У него зубы болят. Пародонтоз. Профессионализм хорош с понедельника по четверг, а время уже к шабату. То есть к закату. Назло уйду раньше. Домой. У меня ведь тоже есть дом. Хорошо, не дом, а квартира. В ней бел потолок и зелены стены. И меж ними та, для которой я, может быть, и есть те самые семьдесят килограммов тротила.

Я возвращаюсь в кабинет, на рабочее место. А там уже ждут. Совсем позабыл, практикантка просила побеседовать с ее мамой. Мама приехала из Ташкента писать диссертацию о работе зарубежной прессы. Им в Ташкенте интересно, как мы тут. Без них. Практикантка – бойкая, ровная лицом узбечка, мне по душе. Пообещал, поможем маме. Поинтересовался не без задней мысли, с чем дело имеем, с кандидатской, с докторской? Надежда на аспирантку. Чисто эстетический интерес. Я ведь тротил надежный. Но тем более. Мама могла бы оказаться молодой. Для меня. Я не центр земли, но я – центр времени. Хотя жена настаивает, что центр времени – ее мать, а я, в отличие от других биологических тел, просто отказываюсь перемещаться к центру в силу дурного характера.

Жена, как ни смешно, физик. Я лирик, а она… специалист по точным часам. Ядерная штучка, я так понимаю!

Мама из Ташкента оказывается тишайшей старушкой с чудными, нежными глазами и златоглавой улыбкой. При взгляде на нее вспоминается нечто школьное, нечто из повестей Белкина. Вина моя в том, что я все меряю классикой, и, после сравнения, выхожу, конечно, саркастичным снобом. 70 кило саркастического тротила.

Но меня так просто не взять, я во всяком возрасте обнаруживаю плюсы. Я даю понять, что удовлетворю научный интерес в течение пяти минут. Пора отправляться на поиски. Ищу человека. Он, то есть, «я», подозреваю, тоже вложен закладкой где-то в повестях Белкина. Философски забавная проблема: что же побуждает искать «я», если не «я»? Но ведь «я» потерялось!

Маленькая взрослая женщина выслушивает меня безропотно, собирается проститься. Она благодарна. Дочка понимает, что надежды на докторскую тают, и глядит на меня с обидой. Они стоят рядом, одного роста, одного покроя, и в одной уже зреет, зреет нечто, что зримо вызрело в другой. Я слышал, что узбекские женщины красивы, но рано старятся. После первого мужчины. Может быть, маме нет 40.

Что между ними? Одна минутка?