Страница 142 из 156
Галя звонила матери, сложив на полу большие ботинки, брюки, серую, пахнущую дегтем куртку отца. Молоденький омоновец дал ей жетон и сел рядом, положив на колени автомат. Мать трубку не брала, и Галя представляла себе худшее. Вот так, в первый весенний день остаться сиротой. Страшно не было, не было и горько, только очень пусто, как в высохшем глубоком и пахнущем еще тиной колодце. Может, так лучше. К чему такая жизнь? Прямо шла, а теперь все вкось…
– А я теперь что?
– В Америку поедешь, за малиной.
Галя усмехнулась и вспомнила отцову одинокую слезу.
– Нет, не поеду я за малиной.
– Галя, Галочка, как же ты так?
– Да вот так, так вот вышло. Виновата я перед ними, что ли?
– Эй, – звал ее омоновец, – не вас зовут? Там, на входе, парень такой чернявый. Галя подняла ботинки, куртку и пошла к дверям, где стоял удерживаемый охранником Игорек. «Жаль, что не Ефим», – мелькнула странная мысль, и Галя прижалась к его куртке.
– Мать твоя с ума сходит, – кричал он ей в ухо и гладил по голове.
– Езжай к ней, скажи, к утру буду. Езжай, мой родной.
– А ты что? Я не хочу тебя здесь бросать…
– Езжай, повторила она, долгим взглядом проникая в его глаза.
«Ты же у меня такой тонкий, ты же единственный меня понимаешь!» – добавила то ли про себя, то ли вслух. Лицо Игоря на секунду полиняло, губы скривились, как у дитяти перед плачем…
– Ну, ну, – жестко, холодно отстранилась Галя и тут же пожалела об этом. Но он уже взял себя в руки.
– Я вернусь к тебе через час.
– Нет, мой родной, мой любимый. Езжай.
– Хочешь, мы не поедем в Америку!? – Игорь был сер и несчастен.
– Езжай же, – из последних сил шепнула Галя, и из под ее полузакрытых век потекли слезы. – Не звони мне, мой любимый, мой единственный. Никогда не звони мне. Уезжай отсюда. Спаси хоть себя.
Она повернулась, и, положив ботинки у ног замершего охранника, медленно пошла от дверей. «Я буду ждать», – услышала она доносящиеся сквозь хмарь слова. «Я буду тебя помнить, – ответила тихо, удержав желание вернуться обратно, – я буду помнить тебя…»
Кельн-Москва,
1997