Граница

Я в этом месте должен объяснить, почему слова «вышел на плато», сказанные тренером, для рекордсмена, для олимпийца звучат приговором более суровым, нежели «вывих плеча» или даже «разрыв связки» в устах врача. Представьте себе человека, вся жизнь которого устремлена к восхождению. Рекорды, победы, постоянное превосхождение себя. Он поднимается на высоту, которой не достигла масса других, по задаткам мало чем от него отличных. Он отрывается от этих преследователей – и тут попадает на плато! На плоскость. Он идет и идет по ней, он не срывается вниз, и это, поверьте, огромный труд – ровно идти на высоте. Но после нескольких шагов без подъема все вокруг – нет, не все, но те, кто знает толк в тренерском деле – они укрепляются в подозрении, что он достиг своего физико-технического предела. Все! Он делает все правильно, соблюдены режимы питания и сна, и его тренер хорош, и жена – подмога, но ему не подняться выше. В лучшем случае он еще продержится на плоскостопой этой высоте, а дальше неминуемо вниз.

И все бы ничего – вверх да вниз – это судьба спортсмена, ничего тут не попишешь… если бы не набранная высота. Такой парень по результатам должен все равно попадать в сборную страны. При всех неприятных сторонах тогдашней системы советский принцип отбора по соревновательному результату трудно было обойти. И что с таким сделать, если он упорно становится вторым на первенстве Союза?

Вы спросите, а зачем с таким что-то делать? К чему головная боль с вытеснением из сборной? Отчего не дождаться естественного падения вниз? Ответ, увы, прост. Он двусложен – Олимпийские игры. Если бы вершиной и мерилом успеха, причем не только в борьбе спортсменов, но мировых систем, не стали эти треклятые игры, все было бы проще… Но тренеру сборной, его начальникам, министру, Политбюро и самому Генеральному Секретарю нужны медали на Олимпийский играх. А подготовка к ним идет три-четыре года. Поэтому тренеру сборной лучше сразу включить в команду перспективного бычка, чем такого вот рекордсмена. Бычок сейчас слабей, но, может быть – может быть – если его начать обкатывать уже сейчас, то к нужному сроку он успеет вырасти до медалиста. А от тебя – вышедшего на плато – большего, чем есть, уже нечего ждать. Выходит, ты занимаешь чужое место. И тренер сборной, которому ты не родной, а чужой, смотрит на тебя злее, чем на последнего нарушителя режима или неудачника. Врач только и ждет, за что уцепиться, чтобы снять тебя с подготовки. А начальник команды с каменным лицом интересуется, не надоело ли тебе тащить в гору воз, когда сзади молодежь, а впереди – ночь, в которой не сверкнет золото. Они такие, эти начальники команд. Образные. Тяжко, когда на тебя смотрят с сочувствием и не верят после поражения. Но во сто крат тягостнее встречать такие взгляды после успеха. И уже твой родной, клубный тренер не видит за тобой новой высоты.

Я вспомнил плоское лицо и такие же плечи Полусотни-кова, непривычно плоские для пловца. Бесцветные, потухшие глаза. Меня пригласил для консультации его динамовский тренер.

– Сергеич, мил человек, посмотри. Сдается мне, мой Полусотник попал на плато, – попросил он по-приятельски. К чужому с таким не обратишься, это как при странной болезни к спортсмену поначалу зовут своего доктора. Чтобы слух не пошел. Что ж, я проверил тренировочные дневники, проследил за нагрузками, поговорили по душам на троих, чтобы проверить мотивацию, семейную ситуацию… Как говорили в те мои времена, морально-волевые качества и психологический настрой. Своя у меня имелась метода, свои секреты в такой проверке. Но что настрой! Здоровый парень, привыкший к труду, не баловень, да еще северянин по натуре, из-под Питера, то бишь сангвиник белобровый – нормальная у него психика. И будет нормальная, если только в сборной не сломают, прознав про плато. Такие не гнутся, такие трескаются.

А Полусотников снова и снова уходил в воду, греб, греб, аж пена кипела, он выныривал Левиафаном у финиша, но на табло светились цифры, кричащие – плато! Плато! Плато! Его большое, опять же плоское лицо падало внутрь, в свою личную пропасть, глаза моргали, не понимая. Не понимая еще…

Мне нечем было обрадовать приятеля-тренера, а он ходил за мной с мученическим видом, как будто его терзал флюс. Он все повторял, мол, придумай что-нибудь, мил человек, ты же профессор!

Бог с ним, с его пловцом, но морщинистое, собачье лицо, дубленая хлоркой кожа, хриплый от команд голос, никак не шли у меня из головы. Я мозговал, что же можно сделать, я советовался с друзьями, уже не в надежде найти выход, а чтобы поделиться заботой, отогнать ее от себя. Я превращался в зануду. И тут мой прежний подопечный, боксер Логутников-старший (знаменит был когда-то его младший брат Валентин, а этот хоть посильнее был, а выше союзного серебра так и не поднялся, характер имел сложный, больно горделивый, глаз недоверчивый, нервный. А мне с ним легче бывало, чем со многими золочеными болтунами. Тот уж если слово скажет, то как царский золотой отчеканит) – так вот Логутников мне и скажи:

– Позовите тогда Деда. Что так мучаетесь, аж зуб крошится…

Вот тогда про Деда я услышал в первый раз. Кто такой, что умеет, кого тренировал?

Логутников тогда усмехнулся с прищуром…

– Мало кого… Не тренировал, а выводил. Короче, Деда позовете – не ошибетесь. Если с плато. Я его к Вальке водил. Ради Вас приведу его, Ростислав Сергеич. Только уговор – чтобы всякой там челяди этой динамовской не было тогда.

Так уважительно Логутников это сказал, что я согласился. Самого любопытство взяло поглядеть на Деда, который может не потренировать, а «вывести».

В условленный день и час у входа в бассейн «Динамо» я встречал Логутникова-старшего и его спутника. Это был человек высокого роста, сухопарый и костистый, возраста неопределенного. Он носил седую бородку козлом – как у Михаливаныча Калинина – а такая бородка старит. Голову покрывала широкополая соломенная шляпа. Но больше шляпы поразили меня портфель и черный кожаный двубортный плащ довоенного покроя, тяжелый, сеченый. Это был родственник отцовского еще плаща, который запомнился мне в детстве. Он занимал почетное место в нашем гардеробе, и висел там еще долго после того, как отца не стало – его зарезал при задержании бандит Иконников. В совсем трудные дни моя мама сдала его на комиссию, а я так обиделся на нее, что неделю не разговаривал. Не с ней одной, а вообще.

А портфеля такого фасона, каким обладал Дед, даже у отца не было. Я проникся невольным почтением к этому человеку. В каких временах его откопал Логутников?