Граница

Обут был Дед в кожаные же сапожищи старого офицерского образца. Они были по голень в грязи, как будто он пробирался сюда через овраги, а не чистым советским метрополитеном имени Ленина. Наша динамовская вахтерша ни в какую не пожелала его пропускать и пригрозила вызвать свое начальство.

– Куда к воде в таких чунях! – истошно кричала она.

– Иначе нельзя. Мы помоем ноги, – постарался успокоить ее я, а сам с брезгливостью и страхом взирал на дедову обувь. Логутников, опять-таки прищурившись, больно сказал, как хлыстом щелкнул:

– Просил ведь без челяди! – и она взяла и впустила. А Дед молчал, словно вовсе его эта перепалка не касалась.

Перед подходом к синей-синей воде, которую, один-одинешенек, наминал Полусотников, Дед, стоя, ловко стянул сапоги, но не оставил в раздевалке, а взял с собой, скрепив узловатыми пальцами обе голенищи. Логутникова мы оставили в буфете.

– Этот? – указал Дед.

– Ну-ка, сынок, пройди пару раз, как ты можешь. Как для папы с мамой пройди.

Полусотников надавил на воду, как мог. Дед покачал головой в шляпе.

– Сюда давай, сынок.

Он обернулся и, как будто это само собой разумелось, передал сапоги мне.

– Смотри сюда в оба глаза, сынок, – не обращая на меня внимания, произнес Дед.

– Вот тут, – он изобразил, как ладонь входит в воду, – ты по воде лупишь, а ее погладить надо, гладить… А вот тут, – и он покачал рукой, развернувшейся длинным махом, – ты от нее толкаешься, а ее ж надо рвать! Ну, понял?

Полусотников ошалело поглядел снизу вверх на этого человека, на сапоги в моей руке, выдавил «угу» и собрался уйти под воду. Только Дед удержал его:

– Сынок, ты спешить не торопись, твоего не убудет, а чужое нам незачем. Попей пивка-то, переспи с девочкой, а не с водичкой, сегодня не майся ей. Назавтра само покатит. Тут гладишь, а тут – рвешь.

И Дед ушел. Я даже не догадался его проводить. Только потом, когда Полусотников выиграл Союз и взял на первенстве мира тысяча девятьсот восемьдесят такого-то года, когда мы бойкотировали Олимпиаду, серебро, утерев нос всему спорткомитету и сборной, когда мой приятель-тренер преподнес мне действительно редкий подарок в благодарность за чудо, я разыскал старшего из Логутниковых. Мной овладела мысль найти Деда, пригласить его к нам на работу и уж по крайней мере передать ему заслуженный приз. Мне жить мешало, в меня не вмещалось, как же так? Вот я, в тренерском деле небесталанный человек, и к душе и к телу свой подход, свой глаз имею, и пользу приношу. Но тут гений! Что я рядом с ним? Тут гладь, тут рви, и все? А живет на задворках. Неправильно это. Не по мелочи, а мирозданчески неверно.

Но Логутников остудил мой пыл. Оказалось, он сам не так уж много знал о Деде. «Живет тут под Москвой, ходит кругами. Учит в сельских школах детей. Где даст математику, где физкультуру, где черчение. Вот позовут – он мастеров «выводит». Логутников назвал имя знаменитого лыжника, двух боксеров, мне лично известных, борца, фигуриста… Господи, да как же такое возможно, что ни слова в газете, что нигде ничего? Все ведь чемпионы, каких мало!

– А не надо. Живет человек, и никакой яд его не взял, и никакая челядь. И никакая советская власть до него не добралась… – отказался вести меня к Деду мой боксер. Я обиделся тогда – стукачей при себе не терпел, и то всем было известно, так что нечего на меня смотреть, как будто для удара прицеливаясь. Мы тогда во зле поспорили с ним о советской власти и ее отношении к людям. С ним можно было спорить, если не ради слов, а не спеша, по-тихому да по совести. Что уж мы говорили, не помню, только бесспорно одно – по какой-то причине не стал я дальше разыскивать Деда.

* * *

Под утро я почувствовал себя снова здоровым, как может быть здоров человек моих лет – то есть освобожденным от очередной болячки, в данном случае простуды. Я забыл о ней, но ночные воспоминания не оставили меня, мысли продолжали роиться, роиться, они выстраивались своим порядком, клином, в пирамиду, уходящую ввысь. Вдруг мне пришло в голову, что я ничего не понял в человеке, встреченном мной вчера. Плоское лицо, плоская жизнь. Он ведь намекнул мне – плоская жизнь. Жизнь, вышедшая на плато… Ему нужен Дед, и не для спортивных побед. Ему нужен Дед для чиновничьих состязаний, для политики. А что, если Дед умеет и это?

Пчелы понесли меня еще выше – обычно фантазии принято оставлять детям, но мне с ранних лет некогда было мечтать, я был самым занятым человеком в семье, зато теперь под каждым седым волосом, в его полом корне, зернится какая-нибудь фантазия, подозреваю я.

И вот я представил себе, что мой Полусотников уже не начальник управления, не министр, а президент этой огромной страны, с которой одни правители не знали, что сделать, и это бывало плохо, а на смену им приходили другие правители, из тех, которые знают, как надо – и это становилось жутью!

И вот он, такой Полусотников, свой в общем-то для этой страны парень, упрямый, тертый, не жуткий и не с неба упавший (уж мне поверьте, чемпионы советских времен проходили все университеты человеческих отношений и чиновничьи кабинеты, они изучали, что такое система и почем в ней фунт золота), и вот мой Полусотников попадает в команду, как сейчас выражаются люди, а потом выносит его волна в лидеры. Как сейчас выражаются, в национальные. Это ему по зубам. И начинает он учить дураков и прокладывать дороги, вот карабкается вверх, движимый смесью из честолюбия, корысти, страха и добрых намерений – и вдруг вокруг, в его команде, всем открывается то, что он достиг своего плато!

Фантазия… Кому из нынешних лидеров важны добрые намерения и дороги… Но Дед! Я представил себе, как президент Полусотников находит меня на Кадашах, или случайно видит в булочной – президенты чаще Генсеков посещают булочные – видит меня и вспоминает о том предолимпийском плато. И о Деде. И снисходит на него озарение – не призвать ли снова Деда, чтобы спас его, а заодно и Россию? Выведет ее Дед с плато?

Вот мы идем с ним к Спасским воротам, вот он входит в Кремль, а старший из Логутниковых морщит битое лицо в недоверчивой усмешке. По его губам можно прочитать: «Только чтоб никакой там сволочи министерской»… Дед входит в высокую приемную, в черном пудовом плаще, в шляпе, входит он, прямо там стягивает сапоги, манит Полусотникова к себе и настойчиво и ласково:

– Ну, сынок, подойди, покажи, как ты тут правишь, как рулишь… Дураки? Дороги? Да, взятки, милиция, суды. Это понятно, что же тут непонятного? Хамы, говоришь, и рабы? Тогда смотри в оба глаза…