Граница

Мне пришло в голову предложить развернутое исследование того, как ведут себя в критических ситуациях люди, казалось бы, наилучшим образом к ним подготовленные. Я собрал массу случаев, когда опытные, титулованные боксеры, самбисты, вольники и классики оказывались в настоящих драках, в самой обычной жизни. Будучи с юности сам неплохим единоборцем (в оные годы на ринге мне довелось встретиться с самим «Королем» – Королевым, а на ковре – с Масловым, с Махардишвили, которого называли «мохнатой грозой» – а ведь его однажды я смог поймать на накате, зато после броска Маслова с подхватом уже мне пришлось лечился девять месяцев) – мне не составляло труда разговорить и находить общий язык с призерами и чемпионами, не всегда и не с каждым склонными к откровениям о своих подвигах. Часто разговоры перерастали в общение, иногда в товарищество. У меня стали спрашивать совета, а уже потом, само собой стало ясно, что во мне живет так называемый «тренерский» третий глаз.

Только тренировать в «Динамо» я не решился. Придется кого-то из своих отсеивать, кого-то держать в ежовых рукавицах. А то не в моем характере. С юности не любил самого словосочетания «ежовые рукавицы». Зато как консультант и методист я, как говорили раньше, обрел широкую известность в узких кругах. Занимался со своими единоборцами, а потом стали звать и к бегунам, и к пловцам. Вот и Полусотников оттуда.

Мой спутник, как мне показалось, угадал по моему лицу, что мысль вернулась к его персоне.

– А как Вы меня выручили! Без Вас я бы точно тогда на дно ушел. Списали бы, как колоду.

Меня не удивила прозорливость собеседника. Я не сфинкс, никогда не обладал талантом непроницаемости лица. Тем более, чиновник, чиновник российский, чиновник азиатский – уж простите за такое обобщение – чиновник существо пластическое, развившее обостренную чувствительность, способное улавливать, когда мысль касается его самого. Что же до моей спасительной миссии в отношении Полусотникова, то я не смог вспомнить, о чем он. Память раздобыла старательный ластик, которым каждый день подчищает ненужное, и я на нее за это не в обиде.

Моя очередь подошла, я купил предмет старческого вожделения, и направился домой. Полусотников предложил подвезти, но зачем мне, до Кадашей… Я и в стужу, и в дождь стараюсь пройти пешком, а тут сочный еще, московский октябрьский день, сухой, как морозный лед. Я отвык от прогулок вдвоем, забыл, как смотреть в сторону, идя вперед, но Полусотников проводил до самого дома, шофера оставив ждать посреди Пятницкой. Он не был навязчив, нет. Я подумал о том, что он ждет от меня невозможного – подтверждения тоске по какому-то «тому времени», тоске, прорывавшейся на каждом его шагу в одышке, в тяжелом вздохе. Но я не привык разделять жизнь на этапы, на прошлое и настоящее, на ту и эту. Эта моя особенность коренится в допущении, что сам я – это нечто иное, нежели то, что участвует в событиях собственной жизни, это нечто более неизменное и ценное. Мне представляется, что человеческое достоинство если в чем-то и может черпать сок, кроме как в черной воде гордости, так тут, так это тот самый источник. Но мой бывший подопечный – молодой еще человек по нынешним меркам – рвался душой в прошлое, к своим победам, к трудной осмысленной простоте, и я ему в этом не помощник. Хотя хорошо, если есть душа.

У массивной двери, отделяющей подъезд старого дома от улицы, он протянул мне руку и, уже попрощавшись, спросил:

– Профессор, а как Дед? Жив он, здравствует?

Я пожал плечами. Я не понял, кого он имел в виду. Он ушел, мной разочарованный.

* * *

Ночью я обнаружил, что заболеваю ангиной. Горло драло, в висках белкой колесила кровь, бросало в жар. В прежние годы я в таком положении поступал решительно: ступни в таз с кипятком, две головки чеснока внутрь, черный хлеб с солью, пятьдесят грамм чистой или перцовой водки. И в сон, завернувшись в два одеяла, надев шерстяные, лучше из грубой шерсти, носки. Так лечил себя мой тренер, так лечился я, так советовал своим подопечным. Но в последний раз это средство едва не вышло мне боком – я не смог сомкнуть глаз ни на миг, и хотя ангина от чесночного духа сбежала от меня, в больницу меня забрали с тахикардией – сердце билось пойманной дикой птицей, и медики испугались, как бы оно не замерло. Особое мучение мне доставляло воспоминание о лице молоденькой врачихи, как назло милой и внимательной к старику. А его сердце насквозь пропитано чесноком… Какие порой мелочи нас одолевают, пусть даже за шаг до вечности! Стоит ли тогда удивляться, что нас, таких, такими, там, в Вечности, пока не ждут…

Отказавшись от народной медицины, я обратился к анальгину, аспирину и другим обычным средствам из арсенала советского работника физической культуры. И они помогли, как деревенскому парню оглобля помогает отбиться от быстроногих кунгфуистов… Горло отпустило, виски освободились от когтей ангинного зверя, только сна вернуть не удалось, вместо него быстрым и неотступным роем по кругу носились воспоминания, виделись наметки лиц, силуэты, слышались звуки, фразы. Одно слово, болезнь.

Вдруг я во всей возможной ясности воскресил Деда. Господи, как же я мог забыть его? Непростительно. Стало понятно, отчего так расстроился Полусотников. Самого главного я о нем не помнил, а, значит, в его глазах он в качестве подопечного прошел мною незамеченным, можно сказать, неодушевленным.

А ведь мой Полусотников был не просто пловец. В 80-е он упорно плавал на второй по Союзу результат, хотя возраст уже не радовал ни тренера в «Динамо», ни начальников сборной СССР. И если бы только возраст… «Полусотник, сдулся. Все. Без перспективы. Вышел парень на плато», – вынес приговор тренер сборной Союза.