Граница

– А сколько раз вы были женаты? – невпопад и, казалось, невежливо спросила она, и в голосе сотрудницы Клыков впервые расслышал такую нотку, что встревожилось его хозяйское сердце, будто его собственность, собаку его или лошадь, привлек и уводит кто-то чужой.

– Давайте выпьем? Я сегодня на все вопросы отвечу. На все ваши вопросы, – повысил голос Клыков, на лету сбив слова Петры.

Борис Ефимович остался ему за это благодарен. Женат он был дважды. Первая жена, Люба, вытащила его, раненого, с самой передовой, выходила потом в полковом госпитале. Сына ему родила. Тут даже не любовь, а то, что крепче любви. Служба, что ли? До самой ее смерти. Вторая, – совсем другое. Это зрелая уже, не юношеская, а настоящая любовь. И все-таки отчего-то неловко ему стало произнести слово «дважды», как будто признаться в слабости или обмане.

– Я так мыслю, – продолжил Клыков, – большое зло только большим умом можно перешибить. Это раз. А отмести зло поганой метлой, – зло же и умножить. Это два. Вот развенчали культ личности, – и что? Теперь уже не «одурманенные», а вполне молодые элитарии, как наш богомаз Рябоконь, заскучали без кормчего, и дальше больше будет… А почему?..

– Почему? – откликнулся Ганзи, мыслями погруженный совсем в другое.

– Последнее, единственное, что сцепляет Россию не рублем, а духом, – это Победа. Ваша Победа. А ее, Победу, – и в том обычный подвох народной исторической памяти, – приписывают конкретному лицу, – Клыков указал на картину., – Память историческая нуждается в упрощении, в отождествлении множества с одним.

И Клыков со всем доступным ему красноречием снова пошел на приступ, принялся раскрывать тезис о том, что зло одолевается не отрицанием, развенчанием, а пониманием, зачем оно понадобилось, за что спущено и где ему самое место, потому что обязательно есть «за что» и есть «зачем». А значит, надо не развенчивать, а использовать, потихоньку вытравляя из народной памяти татуированный миф, впрыскивая под ее кожу историческую правду, представляя историческую личность вместо мифологической. И однажды очнется народная совесть, и сразу, обязательно сразу, без споров, митингов и постановлений станет Руси понятно, что за переживание держит ее в болоте, в трясине несчастий.

Хорошо говорил Клыков, но на этот раз слова «народ», «народная совесть» не вызвали в Ганзи отклика. «Все-таки темные силы», – думал он уже без былого страха, а устало, отстраненно. Как было бы хорошо, если б они сгинули, а эта Петра осталась. Девушке он расскажет про первую жену. Нет, он расскажет ей про бал! Конечно, про бал.

Вдруг ему подумалось, что еще один глоток «полковничьего чаю», и он умрет. Это просто. Проще, чем рассказать девушке о своей жизни. Но ведь что-то побуждает жить дальше? Что-то подталкивает его в спину, приказывает идти в завтрашний день. Что это? Никогда прежде не возникало этого вопроса. Жить из сегодня в завтра было так же естественно, как дышать. А теперь вопрос возник, и Ганзи испугался, что больше не вернется естественность, уже не оставит его сомнение, зачем тащить за собой страх боли и страданий. Ему пришло в голову, что не один только человек может утратить естественность поступи в завтра, а целый народ, а то и целая страна. Что тогда? Тогда, выходит, нужны такие люди… как Клыков. Хорошо было до седьмого мая сего года, не приходилось ему приближаться к таким людям. А вот есть они, есть такие люди, Клыковы, что каждый день в мыслях, как в тучах. О будущем, о судьбе, о том, как жить дальше. Пусть «темные силы», но есть же!

Это соображение удивило Ганзи больше, чем все прежние удивления этого дня. Как же могло такое произойти? Этот Клыков, все эти люди, они живут в другой России, Руси, которая ему не известна. Он не был там никогда, он никогда о ней не думал и не имеет возможности, аппарата и словаря мысли, чтобы о ней думать, ее анализировать и понимать. Вся жизнь его, – она зародилась, пустила корень, проросла и поднялась в другой стране, – той, по которой они с Колей Мурым да Сапегой два месяца катались поездом, потом топтали сапогами туда-сюда, потом обживались, строились, снова ездили по ней в разные концы. Но какая же она Русь? Выходит, его Победа и их победа так же соотносятся, как его страна с их страной? Такая должна быть принята лемма. Вот он, подвох, вот в чем плата за гараж. Хотят высосать его жизнь, использовать Победу для своих целей! Не добрых, не злых, а чужих.

– Я пойду домой, молодые люди, – сказал Ганзи тоном, которым он прежде, с кафедры, мог обратиться к студентам.

– Выпейте с нами. За Победу. На Руси исконно третью выпивали! – ожил Рябоконь.

– А откуда ты знаешь, как и что пили на Руси? – вдруг зло выпалил Клыков. Ему стало жаль денег, обещанных за полотно с Ялтой.

– Читал, – оправдался тот, только Клыков уже забыл про него.

– Я так понимаю, Борис Ефимович, что вы моих взглядов разделять не хотите, и пить при Верховном вам скверно, и в одной России с нами тягостно? Ладно, добро…

Ганзи еще не был глух на ухо, он разобрал, как изменилось настроение хозяина. Только ему самому от того полегчало, по-мужски. Он хотел ответить, что коньяк мировой, зато картина плоха. Но Клыков поднялся, полез в карман и схватился за мобильный телефон. Разговор вышел короткий, но после него рыжий совсем помрачнел, даже сусальные волосы поблекли.

– Вот нам подарок к празднику. Мне человек в погонах сообщил: ждут взрывов на Поклонной. Совсем озверели. Хотя нет, они-то понимают, что Россия не в Кремле, а на Поклонной горе…

– Чеченские террористы? – задал риторический вопрос Рябоконь.

– Какие же еще, – огрызнулся Клыков, не терпевший пустопорожних разговоров., – А может, и не чеченские. Может, сами. Сами-то они на Красной площади, при параде.

Ганзи расстроился. Не верить этому человеку у него не было причин, но и верить, – не верилось. Если уж рвать, то Лубянку, Старую площадь, Кремль.

Разговор совсем расклеился. Клыков замкнулся. Он больше не уговаривал гостя задержаться. И о шофере позабыл. Когда за Ганзи затворилась дверь, он повелел Петре, не стесняясь присутствия Рябоконя:

– Если бы не попадалово с портретом, точно перековал бы его в свои. Кто мог подумать, что товарищ богомаз в пятницу холстом обеспечат! Все, ладно, будем работать. Да, вот что… Ты, Петра, подскочи все же девятого с утра пораньше к победителю. С цветами, с коньяком, с подругами, с чем хочешь. Ты ему понравилась. Отговори ты его от Поклонной… И без возражений!