Граница

Да, Борис Ефимович Ганзи считал себя человеком, в политических спорах слабым и недалеким. Его познания о России были ограничены, они не простирались дальше князя Щербатова, Карамзина и Герцена, а упоминанием Хайдеггера или Вебера его можно было надолго испугать, как школьника алгеброй Ли. И когда родственники жены, усевшись за добрым столом, под салатик или фирменное ее жаркое принимались мыть кости властям или переживать за сектор Газа, а то и судить о том, с чего в Киргизии снова скинули президента, он, как ни вслушивался, как ни морщил лоб, как ни буравил указательным пальцем скулу, только бессильно молчал. Как гости уходили, он стоял у раковины за горой посуды, и не мог вспомнить, в чем же главная суть, где была их неоспоримая логика. И возвращался к понятным ему «дуракам и дорогам». Политика в России сама по себе виделась ему делом безнадежным. Понимать Клыкова ему показалось проще, чем родственников жены. Другое дело, что та Россия, о которой печется этот молодой человек, далека от него, Бориса Ефимовича Ганзи. Так же далека, как собственная молодость.

В восьмом классе ему с товарищами Колей Мурым и Валерой Сапегой выдалась премия, – поездка, можно сказать, по всей стране. Что там Артек… Они втроем, обычные школьники, члены 2-го харьковского кружка радиолюбителей имени Николая Дмитриевича Пильчикова при электросекции Технологического института, сумели сконструировать и довести до ума прибор, который сейчас бы назвали прообразом мобильного телефона, а тогда назвали они его беспроводным переговорным устройством дальнего радиуса действия. Еще бы, от Харькова до Житомира! Грамота им пришла за подписью самого Орджоникидзе. И встречали их по-взрослому уважительно. В Минске даже сам секретарь местной Академии наук за руку подержал и назвал Борисом Ефимовичем. Что, разве деду его и его отцу снилось такое уважение к их имени-фамилии?

Ах, какой вкуснятиной их кормили в Петропавловске! А в Москве! А как впервые угостили вином в Кисловодске!

– Вот они, наши молодые таланты, со всей страны, со всего Советского Союза! За ними будущее. А какое будущее без вина! – шумел водопадом слов большой, усатый тамада, известный артист, неприлично похожий на Сталина…

И Боря Ганзи так радовался, что он не один такой, а их много, из каждой республики по двое, по трое, и перед каждым не коридор, а поле впереди. Коси, – не хочу. И никто никому не помеха. Шашлык был волшебный, замаринованный в кефире. Гора Машук…

Коля Мурый стал генерал-полковником, а тамаду, потом выяснилось, расстреляли. За особое сходство. Не так шутил. Растлевал подрастающее поколение.

Ганзи думал свое, но прислушивался к тому, как представлял себе будущее рыжий. О том, что национальные меньшинства должны иметь ясное подчиненное положение, «свое место» и функциональное предписание в имперской иерархии. О том, что проявления расового, национального превосходства или же неприязни будут жесточайше подавляться властью. Как в Китае взяточничество. Умаление человеческого достоинства недопустимо, – таковое не имеет ничего общего с русской идеей. Достоинство и его отсутствие, – вот граница, по-прежнему разделяющая наш народ на лагеря. Всегдашняя гражданская война.

– Восстановление достоинства и доверия к себе самим и к своему делу, – такая моя вера, – излагал Клыков, а Ганзи слушал и удивлялся, что, кажется, понимает рыжего, хотя «общинность», – такое непривычное слово… Почище Хайдеггера. А чего стоит «соборность»? Эти слова даже родственники жены никогда не произносили. Будущее имеет словарь молодости. Странно, как родственники жены то и дело предсказывают будущее, а сами не слишком молоды. Как им его понимать? Будущее вот тут, за плечами этих ребят.

– Как вам моя вера?

Ганзи понял, что уже захмелел и подобрел. Он был бы рад ответить положительно, и только одна заноза помешала. В девятом классе пришли к ним в школу эти, из НКВД. Пригласили на беседу. Объяснили, что набирают талантливых для большого, важного дела. Обещали достойное будущее. Смотрели с прищуром, – не поймешь, то ли руку пожмут, то ли сломают. Упомянули, что авторское свидетельство на переговорное устройство очень им интересно. Но и враг тоже не дремлет. «Ваше личное дело мы из военного комиссариата уже забрали к себе, – известили его напоследок., – Скоро пригласим на собеседование повесткой. Хочешь быть изобретателем, парень? У нас, – будешь!»

Валера Сапега так обрадовался, что сразу наголо побрился. Уже вроде как готов служить. А Боря дома ни слова, а сам в военный комиссариат. Молодой Ганзи был собой хорош, смоленое лицо его, влажные глаза, тонкий горделивый профиль девушкам нравились. Но даром этим пользовался он редко. А тут пустил в ход, уломал молоденькую секретаршу, обаял ее, и оформила она ему потерю личного дела, завела новое, дала в руки. А он с ним сразу в харьковское авиационное училище. Лучше в армию, чем в НКВД, – так для себя решил. Почему, с чего? Бог ведает. Просто ясность была. Ведь и крот день от ночи отличает… Приняли дело. Потом уже узнал, что Коля Мурый, другим путем, только тоже в харьковское… Как война началась, он в училище, а оно в Орел съехало. Немец быстро шел. В результате оказался не в летном, а в артиллерийском, и сразу под погонами.

И еще ему непонятно, отчего ежовщина есть, бироновщина есть, аракчеевщина, опять же, а вот сталинщина в сталинизм возвеличена? И так вот, в белом кителе, высится… Если страна, то Ленин. Если победа, то хоть Жуков, хоть Рокоссовский, но только не Сталин, только не соучастник той беды. Прав был дед, злодей на злодея, – войны не миновать. Такая вот заноза, понимаешь!

Ганзи спросил у рыжего, – как можно мягче, но напрямик, как умел:

– Кадетские корпуса, земство, общественные палаты… Я сам сначала в летное, потом в другое, уже война занесла, а потом в академии… Пускай. Только Сталин этот вам зачем? На лжи, на лживой вере в идола разве достоинство возродить?

Клыков не стал спешить с ответом. Упрямый старик вернулся к тому, с чего начал. Клыков физически ощутил, как он хочет власти. Он бы тогда собрал вокруг себя таких людей в свои кадетские корпуса. Пока такие люди-глыбы не вымерли окончательно. Пусть бы рассказывали о Жукове, Рокоссовском. О себе. Но в том и вся беда: разве такого убедишь не свергать, не трогать идола, – хотя бы на переходный период? Эх, как было бы хорошо найти выход из противоречия между идеальным состоянием и путем к таковому.

Петру тем временем волновала другая мысль.