Граница

От картины с Ялтой Клыков отказываться не стал, а решил исправить дело тем, что тут же заказал Рябоконю полотно о разрушении храма Христа Спасителя.

* * *

Следующий день Борис Ефимович провел в переписке с женой посредством SMS-сообщений. Этот вид связи был ему непонятен, так и оставшись в его сознании чем-то сродни телеграмме, поэтому он экономил на буквах: «В пол-ке очр-дь. Не влнся, здржсусь». Жена обычно ругала его за экономию на гласных.

– Ну что такое «бду р-на. Хлеба. Рыбы н-т»? У тебя такая занятость, что нет времени набирать каждую букву?

Он же оправдывался тем, что клавиши мелки, клялся исправиться, но раз за разом выходило то же самое: «У врча очрдь. Бду пзже».

Но в эту субботу он писал и писал, для уверенности вооружившись лупой. Так он, оказывается, соскучился, что часа не мог провести, не телеграфировав. И о погоде, и о самочувствии, и о победе над собесом. Об угрозе, нависшей над Москвой, он, конечно, сообщать не стал. Весь вечер пятницы прошел в раздумьях, для Ганзи не слишком привычных. Его стали одолевать сомнения: почему он не едет в Германию? Вот эта страна, эта Россия, – она параллельна его жизни и далека от нее. А эти молодые люди так же далеки от его сущности, как, наверное, немцы. И уж там-то ему не оказаться в таком глупом, неловком положении, как с рыжим. Даже само допущение такой перспективы его напугало. Другой испуг был связан с прошлым. Никогда раньше ему в голову не приходило, что его вальс с девушкой на балу в академии мог таить в себе то, что он презирал, – возможность измены. А если бы он сразу узнал свою летчицу? Душа ведь узнала! Сюда же, в эту корзинку, падали мысли о девушке Петре, что совсем путало и настораживало его…

Ломило голову, никакая таблетка не снимала боли, но под утро он, измученный, заснул, и короткий сон мокрой тряпкой смыл вечернее. Он проснулся, а потом писал, писал… И убирался в квартире до госпитальной чистоты, пыль с портретов стирал, а сервизы протирал отдельно, по чашечке, мокро и насухо. Он угомонился к вечеру, почистив все, что было в его силах. Последними были ордена, которым повезло, их Ганзи надраил заново, ровными шеренгами пристроив на парадный китель. Закурил бы, но давно бросил. Позвонил бы еще кому, а привычки нет. Посмотрел новости, – нигде ни слова об угрозе. И об отмене тревоги тоже ничего. Что ж, в июне сорок первого радио тоже молчало, что немец вот-вот перейдет Бук.

Опять не спалось, но не от боли, а от покоя. Вся жизнь не спеша, рекой прокатилась перед глазами, события кленовыми осенними листьями колыхались на серебристой, цвета ртути, воде, и не надо было слыть философом, чтобы задаться вопросом, а что же эта вода его жизни собой представляет, если события, – только облетевшие листья, ей переносимые? Завтра торжественный день. Может быть, последний? А вопроса, куда поутру идти, и идти ли вообще, перед ним не стоит. Не стоит… И то, что впервые жена не с ним, – это даже хорошо. Куда с ней идти в последний бой… Дома стало так хорошо, – чисто, просторно, подготовлено к ее возвращению. Тем звонче однозначность выбора. Ни для кого, а для себя одного только.

* * *

Припоздали заморозки, которые обычно схватывали Москву челюстями на 1 мая, а тут небо над городом стояло чистое, точно такое, как пообещал мэр. Но сверху веяло холодом, небо, натянутое упругим экраном, отражало стылое дыхание травы. Борис Ефимович Ганзи шел к метро, отдавая все силы шагу, неподатливому в коленях и ступнях. Ни куртки, ни пальто на нем не было, ветер подгонял его в спину. Было рано, только за бульдогами бродили их хозяева, да дворники-таджики, одетые Москвой в оранжевые робы, отдавали ему честь. Он не глядел по сторонам и ничего не замечал. Возле метро вдруг что-то бабахнуло. То порыв ветра поднял и бросил вниз с крыши киоска плохо закрепленную пластину. И Ганзи охватило чувство, неведомое ни людям, от природы воинственным и жестоким, ни тем, кто никогда не нюхал пороха. Странное бодрое чувство новой готовности к внезапному ветру. В молодости ясность можно спутать с бодростью, с энергией жить, и она же принимается за счастье. Теперь же в нем воцарилась такая ясность, какой молодому и не испытать. В книге жизни предусмотрены только случайности. Закономерности человек выбирает сам…

* * *

Субботним вечером Петра раздумывала над тем, отчего бы ей не выйти замуж за Клыкова. Раздумье было сродни кислому яблоку: знаешь уже на вкус, а все равно кривишься. Думала, думала, хотя знала, конечно, и ответ. Но наличие ответа для женщины не препятствие, чтобы тихо скорбеть по своей судьбе, только кажущейся богатой на выбор. С мыслями о Клыкове и уснула, а там, в ночи, входил в гавань корабль, похожий на праздничный торт. У кого-то огромного нынче юбилей, только ведь дунет, загасит свечи, – и нет больше того праздника. Волны времени, шурша, намывают золотой песок, но разве разглядеть золото в безлунной ночи?

В воскресенье, проснувшись и озябнув, она долго курила, стоя босиком у окна. Цветы она купила, только отправилась не на Майскую, а прямиком к Поклонной. Дома у ветерана выйдет заспанная жена, старая совсем, или внуки-гоблины. Им до 9 мая и дедовских подвигов дела, – как Рябоконю с Клыковым до романов Наташи Ростовой! Зато она не сомневалась, что ее герой окажется на Поклонной, а если не он, то кто-то другой, такой же достойный, чтобы за ним идти декабристкой. Только места последних декабристок заняты лет шестьдесят назад, – вот беда женщин ее поколения. Она с удивлением по отношению к самой себе поняла, что совсем не боится и даже чуточку хочет, чтобы опасность взрыва на Поклонной оказалась не слухом, понарошку, а всерьез, и пусть бы даже взорвали что-нибудь настоящее. Чтобы никто не погиб, конечно, но чтобы что-то произошло, случилось, что-то такое, что заставило бы людей посмотреть на вещи тоже всерьез. Чтобы слова оказались снова наполненными красотой и еще чем-то, – она не знала, какое слово тут подобрать. А еще… ей хотелось знать, какие слова находил человек в орденах, когда объяснялся в любви!

* * *

Уже субботним утром нахлынуло волнение. Дочкина квартира запахла чужим запахом, как будто молоко пролилось на раскаленную плиту и пригорело. Она даже ходила по кухне, поискала утечку, принюхалась, – запах был, причины не было. Чужбина. А когда муж издалека принялся забрасывать ее куцыми записочками, называемыми SMS, волнение переросло в страх, неукротимый, но не обоснованный какой-либо причиной. Как будто она совершила грех, но искупить его должен будет кто-то другой.