Осколок рая

Илай сделал глубокий вдох и выдох. Что-то похожее на улыбку заиграло на его губах.

Челюсти Эймоса сжались. В нем вспыхнул адреналин. Ему не нравилось находиться рядом с этим мальчиком. Было что-то мерзкое в его исхудавшей фигуре и пепельных волосах.

Доктор Льюис отказался ухаживать за ним. А если бы не Эймос, этот трус и вовсе убежал бы в страхе еще до этих… не совсем приятных событий, произошедших прошлой ночью. И этот человек еще смел звать себя врачом! Лекарем! И при этом чуть не наложил в штаны от вида больного ребенка…

Впрочем, стоит заметить, что Илай заболел чем-то довольно необычным. Даже Эймос чувствовал себя рядом с ним не совсем уютно.

Рядом с кроватью на полу виднелось пятно. Эймос не обратил на него внимания. Глупость. Всего-то кровь несчастного мальчика. Точно такая же, как в жилах каждого мужчины, женщины и ребенка в Маленьком Раю. Вот только прошлой ночью из мальчика вытекало совсем не это, а какая-то черная и густая, как ихор, жидкость.

Надрез сделал Льюис в присутствии одного только Эймоса. Тот выгнал всех остальных – не хотел, чтобы среди людей распространилась паника. Два чужака – чернокожий педик и лысая мужеподобная баба – нашли Илая за часовней. Эймос сам видел, как они пересекали площадь в ночной темноте, – он не спал в это время, прислушиваясь к Голосу. Он уже тогда забеспокоился – никому не разрешалось выходить на улицу в такой час, – но ведь эти трое все равно должны были покинуть Маленький Рай, как только у черного парня заживет лодыжка. Спустя несколько минут Эймос увидел, как они спотыкаясь бредут к часовне с расширенными от ужаса глазами.

То, что преподобный обнаружил за часовней, едва не вывело его из равновесия. Илай Рэтбоун с остекленевшим взглядом, погруженный в море копошащихся насекомых, держал на руках мертвую птицу. Мельком взглянув на жутко постаревшее лицо ребенка и услышав раздраженное шипение и шорох жуков, Эймос ощутил страх, охвативший его душу, словно болезнь, и превративший ее в корчащийся комок, напоминающий посыпанного солью слизня.

– Здравствуйте, преподобный, – сказал Илай. – Соскучились по мне?

Эймос с ужасом осознал, что голос Илая точь-в-точь походил на тот, что говорил с ним каждую ночь.

Эймос понимал только одно: если жители Маленького Рая увидят Илая в таком состоянии, то все, что он с такими трудом и заботой возводил, в один миг рухнет. Страх приведет к дисгармонии, и она послужит толчком к дезертирству. «

Дьявол пришел в Маленький Рай»

, – скажут они. И бросятся бежать, оставив позади все, как крысы, прыгающие с пылающей баржи.

«Это испытание

, – подумал он. –

Самое суровое из всех, с которыми я когда-либо сталкивался».

Сглотнув отвращение, Эймос потянулся к мальчику. Под сапогами преподобного хрустели жуки. Его затошнило еще сильнее, когда Илай потянулся к нему изуродованным куском плоти, в который превратилась одна из его рук. Эймос уклонился и схватил Илая за локоть. Плоть мальчика была липкой, как у трупа в склепе. Эймос потянул его вверх, движимый одним адреналином, который хлынул в кровь.

Кожа на голове Эймоса горела и зудела, плавя помаду для волос «Даппер Дэн», и теперь та липкими струйками стекала по его лицу. Илай смеялся над ним. Возможно, Эймос тоже смеялся, не осознавая этого… но даже если так, то это был маниакальный смех человека за секунды до того, как он потеряет рассудок.

– Сирил! – заорал он. –

Сирил!

Эймосу удалось дотащить Илая до домика без окон – преподобный специально построил его, сочтя, что в такой обстановке место, где можно уединиться, не помешает. Он впихнул мальчика внутрь и вытер руку о штаны. Илай зашатался – его ноги будто не могли выдержать вес тела – и рухнул на пол. Насекомые, облепившие нижнюю часть его тела, разбежались по щелям в полу. Мальчик все еще смеялся.

– Заткнись! – прошипел Эймос. – Закрой свой поганый рот.

Вошел Сирил. Он уставился на ребенка, и из его горла вырвался тонкий стон, больше похожий на писк.

– Привет, Сирил, – сказал мальчик, помахав куском плоти.

– Позовите доктора, – приказал Эймос. – И никому ни слова о состоянии мальчика. Если кто-нибудь спросит – скажите, что он вернулся и с ним все в порядке.

Вскоре прибыл брат Льюис со своим черным саквояжем. Илай уже лежал в кровати, накрытый простыней. Взглянув на мальчика, Льюис побледнел.

– Это Илай? – ошеломленно прошептал он. – Этот чудесный рыжий ребенок?

Илай уставился на Льюиса оценивающими серыми глазами, облизывая губы коричневым языком с восковыми разводами.

– Сделайте что-нибудь, – потребовал Эймос. – Верните его в нормальное состояние.

– Этот ребенок обречен, – отстраненно сказал Льюис. – Его уже не вернуть.

–

Верните меня, верните и к себе прижмите…

– пробормотал мальчик.

Простыня сползла с груди Илая. Мужчины увидели выпуклость под мышкой мальчика: набухший волдырь, похожий на мясистый воздушный шар, который вот-вот лопнет.

Он… пульсировал. Весь. Как неправильно расположенное сердце. Эймос смотрел на это, испытывая отвращение и восхищение одновременно.

– Бери скальпель, – мягко сказал он.

– Что?

– Разрежь его. Посмотрим, что внутри.

Льюис взглянул на преподобного с нескрываемым ужасом.

– Я не могу…

– У тебя нет выбора, – смертельно спокойно сказал Эймос. – Нужно выпустить яд, гноящийся в этом ребенке.

Льюис расстегнул молнию на своей сумке и достал скальпель, не смея задавать дальнейшие вопросы. Флешер умел распознавать бесхребетные образцы человечества, и Льюис всегда был одним из самых послушных ягнят в его стаде.

Льюис прижал наконечник к плоти мальчика. Набухший шарик вздрогнул. Кожа Илая разверзлась под лезвием, словно по собственному желанию. Небольшим ручейком потекла кровь – черная и свернувшаяся. Мальчик застонал. В комнате ужасно завоняло. В губчатой красной плоти внутри разреза под скальпелем что-то корчилось – красное, как кровавый апельсин.

– Никогда не видел ничего подобного… – простонал Льюис.

Щель расширялась под давлением того, что вырывалось из волдыря. Разрез открывался, как улыбающийся рот, пока…