Страница 56 из 324
В том сне он был заперт под землей в месте, куда никогда не проникал свет. Он уже бывал там раньше. Темнота там была такой абсолютной, что он чувствовал, как она прилипает к его коже, вытягивая кровь из вен и само зрение из его глаз. В той темноте он слышал нечто ужасное. Сосущие звуки. И другие, едва уловимые, но еще более пугающие оттого, что казались почти нежными. Звук разрываемой плоти? Возможно… Просто не такой громкий, как можно было бы себе представить. Особый, неповторимый, немного напоминающий шорох шелковых простыней, разрезаемых скальпелем.
Во сне он стоял в этой густой, вязкой темноте – влажно чмокающей, нежно шелестящей, испускающей высокие судорожные вздохи, как человек, которому льют на затылок ледяную воду. Сливаясь воедино, эти звуки были почти сексуальными. Экстатическая, бесстыдная симфония оргазма.
Сквозь эти звуки, заняв альтернативный регистр, прорывалась нота, состоящая из множества тоненьких голосов, сливающихся вместе…
…как будто где-то смеялись дети.
Эбенезер стоял в своей комнате, окруженный распятиями с блошиного рынка. Его тело сотрясала неконтролируемая дрожь. Он обхватил себя руками и до крови закусил губу. Колени подогнулись, и он молча рухнул на пол, стараясь не издавать ни звука, чтобы Мика не вошел и не увидел его в таком состоянии. Он прижался щекой к шершавым доскам.
«
У тебя нет выбора, –
сказал он себе
. – Ты должен пойти с ним. Соберись уже, Христа ради
».
Уняв дрожь, Эбенезер встал, с трудом держась на подгибающихся ногах. Вытер кровь с подбородка. Бояться было нормально. Любой бы боялся на его месте.
Он отодвинул матрас в сторону, поднял две доски и вытащил из тайника знакомый ящик из бука.
– Давно не виделись, – сказал он своим пистолетам.
Несколько пуль катались по дну ящика. Оружие нужно смазать, и ему понадобится больше боеприпасов. Намного больше.
Он оделся в выцветшие джинсы и белую футболку с V-образным вырезом. Сложил в сумку нижнее белье, носки, рубашки и несколько брюк. Туда же легли и пистолеты.
Оглядевшись, он снял со стены распятие. Четырехдюймовый Иисус с потускневшим медным лицом был прибит к перекладинам.
– Чувствуй себя как дома, приятель, – сказал Эбенезер, засовывая его в сумку.
Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Мика все еще сидел в кресле в той же позе.
– Так ты мне поможешь?
– А что, полагаешь, я так нарядился, чтобы по дому походить?
– Ты, возможно, уже не вернешься, Эб. Ни ты, ни я.
– Я знаю.
– Ну что ж. Спасибо.
– Да ладно… Я достаточно долго прожил.
Они вышли на улицу. Эбенезер оставил входную дверь нараспашку.
– Тебе нужно с кем-то попрощаться? – спросил Мика.
Эбенезер покачал головой.
– О моем местоположении беспокоятся только кредиторы. Но они могут обратиться к моим ближайшим родственникам, если, конечно, сумеют их найти. Итак, на чем ты сюда приехал?
– На автобусе.
– А. У меня нет машины.
– Мы можем ее арендовать.
– Не в этом городе.
Они пошли по улице. Мика шагал медленно, чтобы его хромой спутник не отставал. Солнечные лучи приятно щекотали кожу. Пегая собака снова увязалась следом.
– Можем угнать машину, – сказал Эбенезер. – Это будет весело.
– Безусловно.
Эб вздохнул.
– Я полагаю, мы отправляемся на поиски Минервы?
– Да.
– Думаешь, она нас ждет?
– Ты меня ждал?
– Да.
– Значит, она тоже.
Эб снова вздохнул.
– Вряд ли она будет рада нас видеть.
– К сожалению, от нее тут ничего не зависит.
3
Минерва решила, что настало время снова попробовать.
Она не могла вспомнить, когда предпринимала прошлую попытку: они давно мешались в одно целое. Но почему бы и нет? Все равно заняться было нечем.
Еще один город, еще один убогий номер в мотеле – кажется, этот назывался «Двойной бриллиант». Такие омерзительные заведения попадались в Нью-Мексико на каждом углу.
Матрас не стирали, судя по виду, уже лет тридцать, и им наверняка успели воспользоваться десятки, а то и сотни унылых клиентов местных проституток. И теперь Минни сидела на этой подстилке из старой засохшей спермы.
В такие моменты Минерва становилась особенно угрюмой. Ей было трудно увидеть хоть какие-то светлые стороны жизни. Но возможно, в этой комнате происходило и что-то хорошее. Молодая пара могла провести здесь ночь по пути в другой город, к лучшей жизни. Может быть, их первый ребенок был зачат в этой самой постели и впоследствии изобрел дискеты, или стал звездой внебродвейской пьесы, или занялся еще какой-нибудь херней. Кто знает?
В руке Минерва держала бутылку ржаного виски, по вкусу и полезным свойствам не особо отличавшегося от антифриза. Она собиралась выпить столько, сколько сможет, а потом, подготовив все необходимое, взобраться на стул. Оттолкнуться – и полететь, без забот и тревог, как птица в небе.
Правда, она прекрасно знала, что очнется через несколько минут – с коричневым пятном на штанах, появившимся в результате непроизвольного опорожнения кишечника, и с покрасневшими от кровоизлияния белками глаз. Что ж, она просто приведет себя в порядок и сделает вид, что ничего не было…
Минни почти осушила бутылку, когда кто-то постучал в дверь.
Проклятье. Чертово дерьмо.
Стучали, конечно же, не копы. Это не могли быть они. Хотя два дня назад всего в километре отсюда она убила трех человек и скрылась с места преступления, никто ее не искал. Как обычно.
Дело не в том, что мужчины, которых она убила в баре, сами были убийцами и поэтому полиция не особо рьяно искала человека, покончившего с их бессмысленным существованием. Когда бешеный пес убивает другого бешеного пса, собачник все равно преследует убийцу, чтобы предотвратить возможную смерть уже ни в чем не повинного существа. И дело не в том, что Минерва так хорошо замела следы – ее видела куча свидетелей.
Нет, полицейские не преследовали ее, потому что это было частью сделки. Она загадала одно конкретное желание, но с ним пришли всевозможные последствия, о которых она тогда не знала. Ее тяготили не мысли о людях, которых она убила, а отсутствие наказания за эти убийства.
А убила она… Боже, сколько их было? Двадцать? Двадцать человек за последние пятнадцать лет. Двадцать душ, ушедших в рай или ад, а может, и вовсе испарившихся в воздухе, унесенных космическими ветрами в какую-то другую часть континуума. Люди, которых она убила, были отбросами общества в самом прямом смысле этого выражения.