Осколок рая

Он отдал Свою жизнь.

Он сам пошел на смерть…

[23]

[The Father Sent the Son – христианский гимн 19-го века за авторством Ханны К. Берлингем (Ha

Эймос споткнулся и замахал руками, чтобы не упасть. Затем снова встал на ноги и пошел дальше, во весь голос распевая глумливую песенку, которую начал сочинять на ходу. Его густой баритон старательно разносил над пустошью мелодию, в которой сквозило предвкушение обещанной награды:

Гудбай, Отец, покеда – Сын, изыди, Дух Святой,

Гудбай, младенец Иисус, и плотник с бородой,

Десятой пусть тропой пройдет вся святость – к небесам,

А вавилонских грязных шлюх – напротив, дайте нам!

Наконец он добрался до расщелины в скале. Из ее устья исходило странное свечение. Шаги раздавались в окутывающей темноте, царившей за входом.

– Ты играл, ты тер свой смычок. Тер, тер, тер…

– произнес знакомый голос.

Существо сидело на песке метрах в пяти слева от Эймоса. Луна освещала его устрашающие очертания, отражаясь от яйцеобразного черепа. Оно говорило, в точности копируя сестру Мюриэль.

Ты всегда был грязным мальчишкой, Эймос Флешер. Самым грязным из всех, что жили по сегодняшний день. Ты знаешь, что произойдет, если ты продолжишь возиться со своей грязной палкой? Она отвалится. Вот именно! Отвалится, как зимняя сосулька. И тебе будет очень стыдно, не так ли? Придется закопать ее во дворе, как собака косточку. Твоя моча-а-а просто выльется из дыры, откуда когда-то торчала твоя палочка, Эймос. Да, это такая же истина, как то, что Христос восседает на Небесах.

Эймос отступил на шаг. Именно теперь он осознал, насколько он одинок, за много километров ото всех.

– Я сделал то, что ты просил.

Существо издало звук, похожий на стрекотание насекомого.

–

Я ни о чем тебя не просил

, – сказал монстр голосом сестры Мюриэль.

Тонкая нить беспокойства врезалась в сердце Эймоса. Существо продолжало стрекотать. Было слишком темно, чтобы разобрать, исходил ли звук из какой-то части его странной анатомии или это была разновидность смеха.

–

Не я, нет-нет-нет

! – сказало оно голосом, который мог бы принадлежать самому Эймосу: высоким, с придыханием – голосом ребенка, который научился выговаривать слова. –

Мой отец просил… мой отец, мой отец, мой папанечка…

– Твой… твой отец?

Существо сидело на корточках на песке, снова и снова повторяя эти два слова:

–

Мой отец, мой отец, мой отец…

Осознание потрясло Эймоса. Оказывается, его собеседник был не более чем комнатной собачкой кого-то гораздо более могущественного! Когда Эймос понял это, внешность существа – раздутое брюхо, птичьи лапки и глаза-пуговицы – стала казаться ему отвратительной. Сгорбившись в темноте, оно бормотало одни и те же два идиотских слова: «

Мой отец

». Это была просто птица-переросток майна, обладавшая талантом производить впечатление… Теперь Эймоса тошнило от одного взгляда на существо – оно ничем не отличалось от тех слабоумных детей в приюте, которых он с удовольствием колол булавкой.

– Где? – спросил он. – Где он, грязная ты тварь?

Существо подняло руку, указав изящным длинным пальцем на расщелину.

–

Мой отец ждет

.

…Мика обогнул Черную скалу. Минерва отстала, все еще потрясенная встречей с Вирджилом, и он продолжил путь без нее. Возможно, ей лучше было не вмешиваться.

В голове Мики царил сумбур, ему не хватало большого количества информации, так что при обычных обстоятельствах он бы отступил и перегруппировался. Но времени не хватало, и его охватила ярость – более сильная, чем все чувства, что он испытывал за последние годы. Сильнее, чем его ненависть к Сиборну Эпплтону или даже к своему старому капитану Бичвуду.

Он убьет преподобного. Следовало сделать это, как только он впервые увидел его. Мика практически почувствовал исходившее от того безумие. Да, у настоящего сумасшествия был запах: вонь старого, прогнившего пола, пропитанного кошачьей мочой. Мика ощутил злобу, скопившуюся в дымящихся недрах души преподобного, и ему следовало бы пустить Флешеру пулю в лоб прямо тогда… Но Чарли и Отис лишили его такой возможности.

Мика и сам не заметил, как подошел к расщелине. Он был так поглощен мыслями о мести, что потерял счет времени. Луч фонарика погрузился в провал. Тревожные синие тени сменились более глубоким, обволакивающим мраком. Мика развернулся на каблуках, встревоженный ревом сирены в своем подсознании.

Что-то неподвижно маячило на песке. Огромная человекоподобная фигура, освещенная лунным светом.

Прекрасный вечер для прогулки, а, рядовой?

Это был голос капитана Бичвуда. Существо издало ужасный хлопающий звук, как будто огромный таракан сложил крылья-панцирь.

–

Мой отец ждет

, – произнесло оно голосом Бичвуда. –

Мой отец просто даст немного воздуха этим детям, рядовой Шугру. Просто немного воздуха… Мой отец хочет пить. Так хочет пить! И есть. Да. Мясо.

Его пасть широко раскрылась, разломив лицо надвое. Затем челюсти сомкнулись со звуком, похожим на стук деревянных досок друг о друга.

Пир горой. Мой отец, мой отец, мой отец…

Оно указало на расщелину. Мика сделал несколько шагов в том направлении, не сводя глаз с существа. Оно не двигалось и не пыталось остановить – наоборот, словно подталкивало его внутрь. Мика опять направил луч фонарика в щель. Посыпалась пыль, сверкая в луче света.

Мой отец ждет…

Мика вошел в расщелину. На лбу выступили капельки пота. Он вытянул руку, чтобы сохранить равновесие, и кончики пальцев коснулись стены пещеры. Мика отпрянул, снова встревоженный мягкостью и какой-то мясистой поверхностью скалы. На ощупь это было похоже на кожу больного старика, растянувшуюся и ставшую липкой от старости и болезней. Темнота поглощала Мику с неестественной жадностью; она жадно тянулась к слабому лучу фонарика, вгрызаясь в его сияние невидимыми черными зубами.