Осколок рая

13

«

Какой же никчемный слюнтяй»,

– подумал Эймос, вкладывая пистолет в руку Вирджила.

Глаза идиота затуманились, из них потекли ручейки слез. Эймосу пришлось подавить отвращение. Вирджил пригодился в трудную минуту, но теперь он был бесполезен. На самом деле Эймос уже размышлял о том, как избавиться от этого балласта. И вот появилась прекрасная возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Вирджил кивнул в ответ на простые указания преподобного, послушный, как ягненок. Затем начал стрелять. Эймос не стал дожидаться результата. Он побежал вверх по склону, поскальзываясь на сухих сосновых иголках. Он весело смеялся, потому что было что-то неописуемо смешное в событиях последних часов… Он не мог прекратить смеяться, даже когда прикусил губу так сильно, что из ранки полилась кровь, – а потому продолжал, задыхаясь, испускать эти визгливые отрывистые звуки.

«

Иов 8:21

, – подумал он. –

Он еще наполнит смехом уста твои и губы твои радостным восклицанием. Аллилуйя, хвала тебе, и так далее, и тому подобное!»

Он бежал так быстро, как только могли нести его ноги, а сзади продолжали раздаваться выстрелы.

Бам-бам-бам-ба-а-ам

! Выстрелы резко прекратились, и лес погрузился в густую тишину. Прощай, Вирджил! До новых встреч! Прощай, Одноглазый! Счастливого пути никому из вас, и пусть сатана полакомится вашими гениталиями в аду!

Он спешил к Черной скале, не чувствуя усталости и не замедляя темп. Его переполнял безграничный запас энергии. Хотя ноги у преподобного словно налились свинцом, а в груди жгло, он чувствовал себя как те африканские негры, которые развили невероятную выносливость сердечно-сосудистой системы, когда их преследовали по вельду голодные львы. Он мог пробежать хоть кругосветку!

Его глаза на мгновение закрылись. Чудесное создание лежало там, запечатленное на его веках. О, что это было за зрелище…

Ты прекрасен.

Эта мысль вызвала у Эймоса благоговейный трепет.

Существо было не менее двенадцати метров ростом. Длинные, четко очерченные ноги и руки. Плоть гладкая, как фарфор. Выпяченный живот, как у женщины, ожидающей какое-то непостижимое потомство. Сердце Эймоса дрогнуло при виде того, как это существо пробиралось сквозь деревья. Голова у него была огромная. Рот растянулся во все лицо – казалось, оно улыбается, но, поскольку рот повторял изгиб черепа, улыбка эта вряд ли хоть когда-то менялась на что-либо другое. Его глаза были невыразимо черными и тусклыми, как пуговицы: Эймос представил себе четыре маленьких отверстия в их центре, куда швея могла бы продеть нитку.

Существо пробиралось между деревьями медленно и как-то игриво. В его движениях чувствовалась некоторая робость. Глаза Эймоса подрагивали в глазницах, как будто что-то оказывало на них огромное давление… дергались, как тараканы на раскаленной сковороде. Он понимал, почему глазам приходилось так тяжело: они пытались разглядеть форму за формой. У существа было другое лицо, скрытое под тем, которое Эймос мог увидеть, – хрупкие человеческие глаза и слишком невосприимчивый ум мешали рассмотреть истинный облик этого невероятного создания.

Эймос вспомнил, как существо склонилось над спящими детьми, обнюхивая их, как койот нюхает гниющую тушу. Прорези в середине его морды расширились. Черный язык, скользнув по лишенным плоти губам, прошуршал по ним, как наждачная бумага. У него не было зубов как таковых – лишь клочья влажной плоти болтались во рту, напоминая Эймосу волокнистую сердцевину тыквы.

Затем оно извлекло флейту. Его пальцы проворно заплясали по всей длине инструмента, извлекая звуки, от которых у Эймоса волосы встали дыбом. Дети как по команде поднялись. Их глаза оставались закрытыми, но тела уже функционировали. Они взялись за руки. Существо начало танцевать. Зрелище одновременно ужасное и притягательное: странные движения его конечностей, безумное ликование, с которым оно подпрыгивало. Дети подражали ему, так же неестественно дергая руками и ногами.

Существо, приплясывая, скрылось в лесу. Дети последовали за ним. Они шли быстро – казалось, их ноги не касались земли. Вирджил застыл на месте, разинув рот от изумления. Эймос встряхнул его, а когда это не помогло, сильно ударил наемника по лицу. Глаза тупицы затуманились, в них появился слабый блеск.

– Мы должны следовать за ним, сын мой.

– Да. Следовать… – Вирджил с усилием сглотнул. – Это я могу!

И они так и сделали, упорно продвигаясь вперед в погоне за процессией. Потом на них напали назойливые чужаки, но в итоге эти двое оказали Эймосу неоценимую услугу, удалив из процесса второстепенного игрока и, как он надеялся, заодно уничтожив и самих себя. Жизнь становилась ярче!

Деревья теперь уступили место поляне. Лунный свет падал на пустое пространство, освещая взметенный ветром песок и Черную скалу, настороженно возвышавшуюся вдалеке. В том же лунном свете Эймос мог разглядеть маленькие отпечатки ног на песке. Он последовал за ними, и сердце его пело.

Он выполнил свой долг. Теперь ему предстояло получить награду. Какую форму она примет? Ему не нужны были ни деньги, ни слава, ни какие-либо другие вещи, на достижение которых обычные люди тратят свою обычную жизнь. Он жаждал знаний. Понимания того, как устроен этот мир – или миры за его пределами. Взгляда за занавес. Он хотел увидеть бога – но не того, перед кем склонялись его прихожане, а того бога, который и привел его сюда: бога мух и крови. Хотел поблагодарить его за то, что он создал Эймоса Флешера таким, какой он есть.

Следы вели прямо к Черной скале. Оттуда доносился тихий гул. Он пошел по следам вокруг скалы, оглядываясь по сторонам (не преследует ли его кто-нибудь?), и остановился. Там – далеко, но он смог разглядеть – вроде как мелькнул луч фонарика? Эймос оскалил зубы. Чужаки. Ублюдки! Он надеялся, что Вирджил убил одного из них и, возможно, ранил другого. Но одноглазый казался человеком, который очень хорошо умеет стрелять… Неважно. Как только Эймос получит свою справедливую награду, он разберется с ними. О да, он мог не торопиться. На свете не существовало никого, кто мог бы им помочь.

Эймос ускорил шаг, сглатывая кровь из разбитой губы. Скала наклонилась на девяносто градусов, открываясь ему. Он побежал к ней. Его пот смешался с ланолином из помады и липкими струйками скатился по щеке. Эймос рассеянно вытер их и замурлыкал старую евангельскую песенку:

Сына Отец послал

Спасти тот грешный мир;

И ждал его там лишь

Крест как приговор:

Но сын Господень благ!

И, чашу осушив,