Осколок рая

Мика заставил себя приблизиться к Престону. Всего несколько шагов, но по сравнению с ними восхождение на Эверест показалось бы обычной прогулкой. Неизвестно, насколько крупным был Престон при жизни, но процессы, которые происходили с его телом, ужасно изменили его. Теперь, когда Мика был так близко, он мог видеть, что Огастус не просто похудел – он съежился, его руки и ноги укоротились, кости растворились или что-то в этом роде… В общем, от него не осталось ничего, кроме скрюченного контура не более метра ростом.

В пещере стояла тишина, если не считать этого чавканья, но даже оно стихло. Мика остановился рядом с Престоном. От тела мужчины не исходило никаких запахов – ни старости, ни гниения. Он выглядел почти мумифицированным: верхний слой кожи потрескался, как корочка пирога. Мика был уверен, что от малейшего прикосновения она полностью осыплется, обнажив побелевшие кости. Огастуса пожирала какая-то неумолимая и ненасытная сила, а теперь, когда этот ресурс истощился, эта же сила потянулась за другими продуктами питания. За самыми сладкими и свежими деликатесами, какие только смогла найти…

Веки Престона были закрыты. Мика боялся и представить, что найдет за этими веками глаза. Скорее всего, они напоминали гниющий виноград, но проверять он не собирался. Красные нити излучали приятное тепло. Внутри каждой из них сиял лучик яркого света. Мика осторожно обошел Престона, посветив фонариком, чтобы убедиться, что ничего не осталось вне поля зрения. Затем он направил луч на ужасный шнур, тянущийся от тела Престона к лицу Илая. Свободной рукой Мика сжимал рукоять штыка, который взял в школе Престона несколько дней назад.

Из туннеля доносились приглушенные голоса. Минерва?

Ему хотелось крикнуть ей: «

Не подходи

!» Однако Мике могла понадобиться ее помощь, и он эгоистично не хотел справляться с делом в одиночку.

Его взгляд упал на спину Престона. Туда была заложена его правая рука, согнутая, как куриное крылышко (при обычных обстоятельствах у него оказались бы переломаны все кости); предплечье прикрывало что-то в нижней части спины. Подавив отвращение, Мика подцепил руку фонариком, чтобы приподнять; та пошевелилась с сухим скрипом старой кожи. На спине Престона, сантиметрах в пятнадцати над ягодицами, открылся разрез сантиметров в тридцать, проходивший от бедра до бедра. Края раны были сухими и твердыми, как вяленое мясо, а плоть внутри – ярко-розовой. Рана выглядела свежей.

Голоса приближались, но Мика едва слышал их. Он был сосредоточен на ране…

Недолго думая, он вытащил штык из ножен и прикоснулся его кончиком к одному из краев раны на спине Престона. Штык рассек липкую поверхность, и наружу хлынула прозрачная жидкость. Теперь от Престона исходил неописуемый запах – вонь разложения и смерти в чистом виде. Мика поборол тошноту. Края плоти открывались и закрывались, как будто Престон дышал через эту рану.

Борясь с отвращением, Мика снова ввел кончик штыка в мягкую плоть; Престон не пошевелился. Мика легко провел лезвием по ране, разрезая полупрозрачный слой, соединяющий ее края. Они разъединились в розовой ухмылке, и…

Мика увидел что-то внутри. Покрытое морщинами и бородавками, оно выглядело как пораженный болезнью мозг.

И еще оно… двигалось?

Огромная пуповина судорожно дернулась. Мика страстно хотел наступить на нее и пережать шланг – будет ли давление нарастать, пока тот не лопнет, извергая наружу содержимое?

Воздух наполнился испарениями, исходившими из тела Престона. Стараясь вдыхать как можно меньше зловония, Мика снова вставил нож. Острие проткнуло что-то розовое, покрытое карбункулами; это розовое тут же задергалось – судорожно и как-то радостно. Пуповина натянулась, чмокание усилилось, и Мика слышал, как в темноте дергаются детские тельца.

Лезвие проделало в розовой плоти внутри раны новый разрез длиной в пару сантиметров. Мика вытащил штык. То, что выглянуло из меньшего по размеру разреза, было черным и блестящим. От него исходила мощная эманация злобы, которую Мика ощущал физически: казалось, что по всему его телу ползают жалящие муравьи.

Господи, что это такое, что это такое, что ЭТО такое?..

Розовая пелена на мгновение сомкнулась над черной выпуклостью, прежде чем открыться снова. Эта чернота излучала извечную отравляющую ярость.

Внезапно Мика понял, что это. Глаз. Чистейшего черного цвета. И этот глаз только что моргнул… Или подмигнул?

В то же мгновение Огастус Престон повернул голову и посмотрел на Мику. Анатомически это было невозможно, поскольку Престон висел лицом в противоположном направлении, но все равно это произошло. Его шея, изгибаясь, издавала ужасные щелкающие звуки; кожа на горле порвалась, как ветхая марля, и обнажила тонкую трубку – возможно, трахею Престона. Его веки распахнулись. Мика ошибался, думая, что глаза Огастуса высохли. Теперь они смотрели с неистовой злобой и беспросветным безумием – взгляд человека, чей мозг полностью разрушен. И все же в этом взгляде читались и ненависть, и отвращение, которые могут зародиться только в разуме и сердце создания, вынужденного так долго существовать в подобном месте: ненависть ко всему, что испытывало любовь, веселье и удовольствие от ощущения солнечного света на своем лице.

– Мя-а-а-асо… – просипел Огастус Престон сквозь поврежденные голосовые связки. Его голос походил на шорох лезвия бритвы, когда им проводят по ремню.

Дети начали смеяться.

Страх на темных крыльях проник в мозг Мики. Фонарик выскользнул у него из рук и закружился по земле; Мика споткнулся, вскрикнув от неожиданности, затем инстинктивно потянулся вверх…

…и его пальцы сомкнулись на одной из этих дрожащих красных веревок.

…Минерва уже спускалась по веревочной лестнице вслед за Эбенезером, когда услышала где-то в туннелях голос Шуга – короткий мощный вскрик, который быстро стих. Нейт и Эллен все еще стояли наверху, на краю обрыва, где они договорились встретиться позже.

– Продолжайте наблюдение! – крикнула им Минерва. – У вас есть фонарик?

Эллен мрачно кивнула. Она явно не хотела, чтобы существо, которое Эбенезер поджег и прогнал, настигло их с Нейтом, оставшихся в полном одиночестве. Никто из них этого не хотел…

Минерва повернулась, чтобы присоединиться к Эбенезеру у входа в туннель. Эбенезер посветил туда фонариком. Голос Мики доносился оттуда, куда вел туннель: из глубины скалы.

– Здесь достаточно места только для того, чтобы идти гуськом, – заметила Минерва.

– Я пойду первым, – сказал Эб.