Страница 230 из 324
Минерва подошла к машине. Эб стоял на капоте, на рычажке огнемета плясал синий от закиси азота палец. Эллен была за рулем. Нейт тоже сидел внутри.
– Прибыла подмога, – величественно объявил Эбенезер. Минерва не смогла сдержать улыбку. – Ах! – воскликнул Эб. – Ну наконец-то я увидел твою улыбку! Что это за тварь?
– Это то, что забрало детей, – сказала Эллен Эбу.
– Тайна раскрыта, – рассмеялся Эбенезер, преисполненный безудержного веселья.
Минерва указала на расщелину.
– Они там. Дети.
– Нам надо спуститься и найти их, – сказала Эллен.
– Поверь мне, лучше тебе туда не ходить, – прошептала Минерва.
…Мика Шугру знал, что это не преподобный. Но лицо мужчины было ему знакомо. Даже по самому благожелательному определению его больше нельзя было считать человеком. Он висел в центре ящика, погребенного глубоко в черной скале, подвешенный на сети красных веревок, напоминающих мокрые сухожилия. Веревки были прикреплены к различным частям тела мужчины, но в первую очередь к плечам, голове и шее, удерживая его в воздухе. Веревки издавали слабое гудение, как линии электропередач высокого напряжения.
Мужчина был гротескно сморщен и походил на человеческую особь лишь потому, что у него была пара рук и пара ног – не более чем кости, обтянутые едва различимой тонкой кожей. Его грудная клетка была настолько иссушенной, что кожа обтягивала каждое ребро, а внутренности умещались в желтоватом мешке в центре туловища. Голова представляла собой ухмыляющийся череп без плоти, а нос – хрящевую пластинку. Ноги были плотно прижаты к телу, коленные чашечки походили на блюдца, кости ступней торчали, как отвратительные сучья. Позой он напоминал болезненный, нежизнеспособный плод, свернувшийся калачиком в утробе.
Луч фонарика на мгновение задержался на его ужасном лице. Каким бы изможденным оно ни было, Мика уже видел его раньше. Но где? Что-то было в угловатом изгибе этих скул, в выступах окаменевших ушей…
Наконец до него дошло. Он видел портрет этого человека на письменном столе в Престонской школе для мальчиков. Это был Огастус Престон собственной персоной.
Внешность Престона приковывала внимание. Как бы Мике ни хотелось, он не мог отвести взгляд. Казалось, что этого человека безжалостно пожирали изнутри, как термиты пожирают дуб. Мика чувствовал, что от одного прикосновения внутренности Престона могли вывалиться наружу – его высохшие легкие, печень и сердце рассыпались бы в прах. И все же разрушение души Престона казалось еще более страшным, хотя и менее очевидным, чем разрушение тела. Внутри него больше ничего не было, Мика знал это. Не было даже трухи – только желтая завывающая пустота, от которой его душа бежала много лет назад. Сущность его человечности была безвозвратно утрачена, испарилась, как вода с раскаленной сковороды.
Как Престон оказался в этом месте? Сколько лет назад? Неужели он провисел здесь почти век? Что это за веревки? Какова была цель этого…
Ш-ш-ш-ш-х-х-х-х!
Мика взмахнул фонариком. Луч света мазнул темноту под подвешенными ногами Огастуса, и Мика взглядом проследил по нему. При первоначальном осмотре он не заметил, что из-под нижнего ребра Престона выходила трубка – белая и сморщенная, как кишки выпотрошенной рыбы. Трубка свисала на пол и исчезала в темноте. Она изгибалась и сжималась, как садовый шланг, а местами вздувалась, как будто через нее проходило что-то более крупное и твердое.
Мика невольно последовал вдоль нее, и… И тут у него кровь застыла в жилах.
Он никогда не был книгочеем, но время от времени с удовольствием покупал дешевые издания в мягкой обложке: «Пирующие мертвецы» – довольно неплохая книжка, «Похитители тел» – тоже… В подобных книгах эта фраза встречалась десятки раз:
У него кровь застыла в жилах
. Мика не очень разбирался в литературе, но понимал, что это банальное клише, прямо как «вода сквозь пальцы» или «олень в свете фар».
И все же именно это он и почувствовал. Его охватил такой озноб, как будто из него выкачали кровь, поместили в морозильную камеру – и влили обратно в вены. От этого холода перехватило дыхание, кишечник сжался от желания опорожниться.
Трубка тянулась из Огастуса Престона в маленькое тельце. Тельце мальчика. Мог ли это быть Илай Рэтбоун?
Если это был Илай, то в нем больше не осталось ничего детского. Он безвольно лежал на полу; в открытых глазах застыл бесконечный ужас. Трубка («
Пуповина
, – подумал Мика. –
Вот на что это похоже: огромная удлиненная пуповина
») расширялась в воронку, которая закрывала рот ребенка. Шланг колыхался на конце, как будто в нем копошились крошечные насекомые. Когда шланг сжался и согнулся, тело Илая беспомощно дернулось, а воздух наполнился ужасным шелестящим и чавкающим звуком.
Отчаянно не желая этого, но и не в силах остановиться, Мика двинул луч фонарика по телу Илая. Рука мальчика была переплетена с рукой маленькой девочки – Эльзы Расмуссен? Кто бы это еще мог быть… Их сцепленные кисти превратились в покрытый карбункулами комок. Девочка была точно так же приплавлена к мальчику, лежавшему позади нее, а тот мальчик – к другому мальчику, а он – к еще одному, и еще, и, возможно, еще к десяти после этого. Их тела, словно тряпичные куклы, были спрятаны в глубине сводчатого ящика, соединенные между собой с помощью какой-то отвратительной алхимии. Илай выглядел хуже всех, Эльза – чуть получше, а двое следующих за ней мальчиков – немного лучше ее. Как будто что-то питалось ими по очереди: сначала Илаем, теперь совсем истощенным, после – Эльзой, и только затем шли двое мальчиков, которые выглядели как братья.
Последние пополнения выглядели относительно нетронутыми. Мика рассматривал пищевую цепочку, причем в самом буквальном смысле этого слова.
Дети позади двух мальчиков были еще одеты. Их глаза оставались открытыми – зрачки сузились, когда луч фонарика коснулся их, – но тела были неподвижны. Дети не произносили ни слова, как будто им ввели парализующий токсин гигантского паука. Мика поднял луч фонарика, чтобы окинуть взглядом верхние уровни пещеры, ожидая увидеть огромного кровососа, свисающего с потолка и нетерпеливо карабкающегося к нему по мотку паутины толщиной со стальной трос. Но там были только красные веревки, которые поднимались, чтобы прикрепиться к скале.