Осколок рая

, – пробормотал Эб.

Минерва кивнула.

– Ты читал этот рассказ?

– Несколько раз. Кажется, вполне подходящая история.

– Но что… – Минерва нахмурила брови. – О чем мы просили? Не помню, чтобы я что-то говорила. Скорее это кипело внутри меня. Что-то, чего я, должно быть, очень сильно хотела. И эта чертова тварь дала мне это.

– Мое желание не так уж сложно понять. – Эбенезер вытер нос рукавом и сделал глоток «Ю-ху». – Я хотел увидеть лицо Бога.

Он умоляюще посмотрел на них, словно надеясь, что они поймут – глубоко, до мозга костей, осознают то, что знал он. Эбенезер был так отчаянно напуган. В те мгновения, в том месте на самом дне мира, он едва не сломался… или сломался, но таким способом, который не мог ни определить, ни озвучить, в котором не смог как следует разобраться. Словно случился перелом какой-то невидимой кости – рудиментарной, той, что была у каждого из нас в детстве, но они срослись и изменились, и теперь, став взрослыми, мы имеем в телах совсем другое количество таких костей.

В те страшные мгновения эта фантомная кость затрещала. Расщепилась чисто, безупречно, как будто хирург проделал эту работу костным молотком. И эта маленькая косточка не желала срастаться – она навсегда осталась сломанной в его сознании, зазубренные концы скрежетали друг о друга. Оглядываясь назад, Эбенезер не был уверен, что человеческий разум способен справиться с тем, что произошло там, внизу. Он не стыдился этого – просто не верил, что люди по своей природе способны справляться с тем, что существует за пределами их привычных представлений. Когда человек сталкивается с чем-то таким, что бросает вызов его фундаментальным представлениям о мире – логике, фиксированным параметрам, – его разум немного сжимается. Сознание будто складывается, и в этой свежей складке поселяется тьма, которую невозможно объяснить или описать. Поэтому приходится игнорировать эту складку изо всех сил – и ее саму, и тьму, которую она таит. Но она все равно там, неустанно ищет выхода.

– Я хотел увидеть лицо Бога, – повторил Эб. – Просто должен был. Я не был религиозным человеком, как вы оба знаете. Убивал ради денег. Но в тот момент я хотел лишь знать, что там, наверху, есть нечто большее, чем я сам: милосердный Бог, который защитит меня. Если не мое тело, то хотя бы душу.

Мужчины повернулись к Минерве. Она сплюнула в крапиву. Зачем вообще что-то говорить? Они и так поняли, о чем она просила: «

Хочу, чтобы никто не мог меня убить

». Минерва не могла сказать, что это было именно оно, ее желание, – как тогда, так и сейчас она не до конца понимала свои намерения и потребности. Но посмотрите на изменения, которые с ней произошли. Посмотрите на последние пятнадцать лет… Она убивала, но не могла быть убитой – даже собственной рукой, как бы ни молила о смерти. Впрочем, чего стоили ее молитвы? Минерва заключила сделку с чем-то могущественным, как и любой бог, пусть и не божественным, а… приземленным. (А может, это даже и был какой-то бог – темный и древний.) Но да, она совершенно точно желала избавиться от страха и тревоги, которые поселились в ней с самого первого поединка со смертью. Еще много лет назад Мика отметил, что она не выглядела хладнокровной, выполняя заказы: ее руки всегда дрожали, как испуганные птенцы. Минерва, считавшая этот страх постыдным, решила, что мерзкая тварь достала из недр ее души именно этот недостаток и прошептала: «

О моя любовь, моя голубка, я все исправлю».

И исправила. Разве нет? Спорить с этим было так же нелепо, как с тем, что яйца – это яйца. Но в итоге тварь сыграла с Минервой подлую шутку. Кто бы, мать его, мог подумать? Глупо было ожидать от монстра честной игры.

Свет исчезал между елями. С низкого сука донеслось уханье совы.

– А ты, Шуг? – спросила Минерва. – Что ты получил?

– Только то, о чем я просил.

Они шли до самых сумерек. Эбенезер шипел каждый раз, когда ставил ногу на землю, но Минерва не испытывала к нему ни малейшего сочувствия.

Впереди между деревьями показалось какое-то пятно. Они замедлили шаг и осторожно приблизились. Одинокая хижина. Из трубы вился дымок. Дверь была приоткрыта. Свет от печки-буржуйки отбрасывал мерцающие тени.

Изнутри доносились зловещие звуки. Минерва представила, что кто-то сидит на подушке, наполненной растопленным салом: влажное

хлюпанье

.

«

Нам не нужно смотреть на это,

– раздраженно подумала она. –

Давайте просто пройдем мимо

…»

Слишком поздно: Мика распахнул дверь, и хлюпающие звуки стали гораздо громче. Его взгляд упал на что-то внутри хижины – и колени Мики подкосились, он тяжело оперся о дверную раму. В свете от камина его лицо выглядело истощенным и затравленным. Он взволнованно вздохнул и шагнул в хижину. Эбенезер нерешительно последовал за ним и сразу увидел то же, что и Мика.

– Я не могу, – сказал Эб, яростно тряся головой. – О господи, нет, я не могу, я

не могу

…

Минерву словно окатило грязной пеной ужаса. Она нескладно, как манекен, двинулась к двери. Как же ей не хотелось на это смотреть! Но выбора не было.

В тесной лачуге воняло кровью. Печь, складной карточный столик, шкурки на стенах. Среди шкурок что-то висело – гораздо крупнее шкурок койота и ондатры, о да. И оно все еще шевелилось. По спине пробежал парализующий холодок, как будто в позвоночник ввели жидкий азот.

К стене был прибит мужчина. Его босые ноги слабо дергались над полом. Его вскрыли, рассекли грудную клетку посередине на уровне ключиц. Кожа была содрана в виде трепещущих крыльев, прикрепленных к бревенчатым стенам прищепками. Бледную кожу и желтые жировые ткани содрали с хирургическим мастерством – тот, кто это сделал, прекрасно владел косторезным ножом. Руки и ноги мужчины были разрезаны вдоль, кожа и мышцы содраны, обнажая блестящие бедренные кости, коленные чашечки и округлые кости плеч.

«

Мыщелок…

– Минерве неожиданно вспомнилось смешное слово, которым назывались эти косточки, и разум скорчился, будто в рвотном позыве. –

Единственное смешное, что есть в данной ситуации. Хей-хо, играй, Док Северинсен

[18]

[Сарл Северинсен, трубач, музыкант оркестра NBC для шоу «Вечернее шоу с Джонни Карсоном».]

!»

Плоть срезали с его носа лепестками, и их тоже прикололи к дереву. Мускулы лица подергивалась, выпученные глаза вращались с водевильным выражением шока, от которого из горла Минервы вырвался каскад истерических смешков (это был единственный способ избавиться от давящего на грудь напряжения, нараставшего внутри).