Страница 110 из 119
Курить. Мне жизненно необходимо впустить в лёгкие яд, иначе я разнесу здесь всё к чертям.
Вылетаю на крыльцо. Боковым зрением отмечаю, как работяги корячатся, снимая с петель парадные двери, которые я недавно превратил в груду металлолома. Карнавал удался, ничего не скажешь.
Бляха, надо бы скинуть Мухе бабла на счёт, в уплату этого бедствия! Достаю мобилу, пара нервных тапов по экрану — улетает пол-ляма. Надеюсь, этого хватит и на новые створки для этого «дупла», и на ящик валерьянки для персонала.
Жадно затягиваюсь. Глотаю едкий дым один за другим, не давая себе выдохнуть, пока лёгкие не сводит отвратительным, болезненным спазмом. Только тогда медленно выпускаю плотную серую завесу, выстраивая стену между собой и миром.
Но мысли всё равно там — в палате. В её голове, в которую я мечтаю прорваться, как в защищённый бункер. Кто она такая, блять? Почему с ней всё так сложно, так неправильно, но при этом так до безумия охеренно?
Через пару минут ко мне притирается Муха. Вид у него — как у мясника после смены: белый халат заляпан кровью до самого подбора. Он с мерзким хрустом стаскивает багровые перчатки, отправляя их в урну, и тут же втыкает в зубы сигарету. Прикуривает, затягиваясь с таким животным наслаждением, будто это его последний вдох.
— Пули достали? — спрашиваю, поджигая вторую сигу прямо от тлеющего бычка первой.
— А то, — хмуро бросает он, выпуская струю дыма.
— А хули без наркоза?
Муха тяжело наваливается на стальные перила, глядя на меня так, будто я — его личное проклятие, пришедшее из ада. Пару затяжек он держит паузу, смакуя момент, и только потом выдавливает:
— Это вас София разбаловала. У меня тут не дворец морфия, Лис. Пулю поймал? Будь добр, терпи, как мужик.
Жестко. По-факту. И, сука, справедливо.
Я устало скалюсь, обводя взглядом парковку. Она вымерла. Наш визит сдул всех пациентов, как ураганом — желающих подлечиться резко поубавилось. Муха прослеживает за моим взглядом и морщится, как от зубной боли:
— Заебись бизнес... С вами, псами, я скоро по миру пойду с протянутой рукой.
Он швыряет окурок в сторону урны и, уже разворачиваясь, бросает через плечо:
— К Якуту заходи, он в норме. К девчонке пока нельзя. Как придут анализы — маякну.
Не дожидаясь кивка, он исчезает в пустом дверном проёме, где ещё недавно красовались мои «жертвы». Я добиваю сигарету до самого фильтра, чувствуя, как табак дерёт горло. Глубокий вдох, чтобы вытеснить из лёгких остатки кислорода, и я снова шагаю в этот стерильный ад, насквозь пропитанный антисептиком.
Когда я заваливаюсь в палату, Якут нехотя разлепляет веки. На его лице проступает некое подобие улыбки, больше похожее на гримасу боли:
— Давно меня так не кромсали… — хрипит он.
— Будешь знать, как под пули лезть.
— Из-за твоей девчонки, между прочим!
«Моей девчонки» — эти слова эхом бьют по черепу. От одной мысли об этом праве собственности хочется немедленно кому-нибудь вскрыть черепушку. Но я держу фасад, натягивая на рожу маску абсолютного, гранитного спокойствия.
Плюхаюсь на стул рядом с его кушеткой. Вид у Якута — полная лажа: замотан в бинты, как свежеиспечённая мумия, на белой марле проступают свежие бурые пятна. Но этот северный олень держится почище любого спецназовца — давит из себя тотальный похуизм, будто он тут на курорте, а не с дырками в теле.
— Волк звонил, — роняю я, и маска безразличия с его лица слетает в ту же секунду.
Якут впивается в меня взглядом: «И?»
— Орёт, как подорванный.
— Кто бы сомневался, — он снова скалится. — С вами, бляха, не соскучишься. Сначала один волчонка из деревни припер…
Это он про Феликса и его закидоны.
— Второй флешку проебал…
А это уже привет Ониксу.
— А теперь, сука, третий завис на легавой, которая в гробу видала всё наше волчье внушение…
А вот это уже, кажется, камень в мой огород.
— Об этом ему знать не стоит, — выцеживаю я сквозь плотно сжатые зубы.
— Что конкретно? Что ты, сука, ДиКаприо недоделанный, или что твоя копша — с титановой бронёй вместо мозгов?
— Бля… — протягиваю я, чувствуя, как внутри закипает свинец. Желательно и то, и другое.
Бесит. Бесит до хруста в кулаках, что я реально помешался на этой Зайке. И вдвойне вымораживает то, что я вынужден крысить это от Волка.
Якут, видимо, ловит мою волну бешенства. Он резко откидывает одеяло, пытается приподняться и, кряхтя от боли, выдаёт:
— Остопиздел мне этот лазарет!
Дверь в палату распахивается, и на пороге замирает медсестра. Девчонка вцепилась в поднос так, будто это её единственный спасательный круг в океане с акулами. Карие глаза испуганно мечутся между мной и Якутом. С виду — совсем малявка, из тех, что ещё вчера в куклы играли, но белый халатик, натянутый на неокрепшую фигурку, намекает на наличие совершеннолетия. Она нервно поправляет идиотский чепчик, сползающий на лоб, и выдавливает из себя вежливую, насквозь пропитанную страхом улыбку.
— Мне… велено вам лекарство дать, — едва слышно шелестит она.
Якут, который секунду назад помирал и проклинал больничку, мгновенно перегруппировывается и «ныряет» обратно в койку. Всё его бешенство испаряется, уступая место хищному блеску в глазах. Этот северный олень скалится уже не от боли. И по этому довольному ебалу я тут же просекаю, что у него в штанах сейчас такой стояк, что можно сваи забивать.
— Задержусь, пожалуй! — роняет он, пожирая малявку взглядом.
Ебануться. Человек пять минут назад одной ногой в могиле стоял, из него серебро выковыривали, а он уже готов трахать всё, что движется. Волчья натура во всей красе — гормоны прут через край, перекрывая даже предсмертные судороги.
— Проходи, милаха, — растягивает он слова, превращая голос в тягучую патоку.