Страница 2 из 67
Он не договорил. Азраэль использовал секунду его отвлечения, чтобы стянуть остатки силы. Багровая Тень сгустилась вокруг руки, вытянулась в длинное копьё — и он метнул его прямо в грудь рейдера.
Но Токсик был быстр. Он ушёл в сторону, и копьё пронзило плечо, а не сердце. С яростным рыком он выпустил волну концентрированного тумана, и она обволокла Азраэля коконом, разъедая тень слой за слоем — терпеливо, по-бухгалтерски, как кислота проедает опись имущества.
— Ты проиграл, Князь. Твоя эпоха закончилась.
Мир рушился. Буквально. Круг Багровых Теней — измерение, созданное и удерживаемое волей своего владыки, — складывался сам в себя. Предатели уже поняли ошибку, но было поздно: Разлом, который они раскормили, превращался в сингулярность, всасывающую всё в радиусе мили. Где-то внизу, в провалах между башнями, хор лордов-заговорщиков сменил ритуальные песнопения на обычный, очень искренний визг.
«Хоть какая-то справедливость», — отстранённо отметил Азраэль.
Он лежал на полу тронного зала — изломанный, отравленный, умирающий. Люди ушли, успев отступить через малые Разломы.
Все, кроме одного.
Токсик стоял у границы зала, и его фигуру подсвечивали нестабильные разрывы, растущие в стенах, как плесень из света.
— Почему ты не ушёл? — прохрипел Азраэль.
— Хочу убедиться, что ты действительно подохнешь, — ответил человек. — Корпорация платит премию за подтверждённое уничтожение Князя. А я, видишь ли, не люблю незакрытых контрактов.
Азраэль усмехнулся, и кровь — чёрная, как смола, — потекла из уголка рта.
— Я умру. Но не сегодня.
Его рука скользнула к груди, где под истлевающими одеждами скрывался древний артефакт — Сердце Перерождения. Запретный инструмент, созданный в те времена, когда Князья только начинали исследовать глубины собственной силы. Кристалл, способный удержать сущность даже после гибели тела. Совет Семи запретил его единогласно — что по меркам Бездны означало: шесть Князей испугались, а седьмой уже спрятал такой у себя.
— Что это? — насторожился Токсик, шагнув вперёд.
Поздно. Кристалл вспыхнул багровым, вбирая эссенцию умирающего Князя. Последним усилием воли Азраэль метнул сияющий камень в ближайший Разлом.
— Нет! — Токсик рванулся к порталу, но вспышка энергии отшвырнула его назад, проволокла по обломкам трона и впечатала в колонну — единственный за весь бой удар, который Азраэль, к своему сожалению, уже не увидел.
Сознание покидало разрушающееся тело, устремляясь вслед за кристаллом сквозь лабиринт измерений. Последнее, что осталось в угасающем взгляде, — рушащиеся своды цитадели, которую он растил десять тысяч лет.
Забавно. Он всегда полагал, что в конце будет думать о власти. О мести. О списке имён.
А подумал о том, что так и не узнал, куда делся Крил.
Холодно. Темно. Пусто.
Сущность Азраэля, запертая в кристалле, дрейфовала между мирами. Время здесь не имело значения — могли пройти секунды или столетия. Всё, что осталось от могущественнейшего из Князей, — сгусток сознания и воли, искра в бесконечной тьме.
Будь у него рот, он бы признал: для существа, ещё утром владевшего измерением, жилищные условия ухудшились радикально.
Но даже в этом состоянии он искал. Сканировал. Ждал.
И наконец почувствовал — слабый зов. Душа на грани, готовая покинуть тело. Пустеющий сосуд, готовый принять новую сущность.
Кристалл прорезал ткань реальности, ввинчиваясь в мир людей через микроскопический Разлом, неразличимый для систем мониторинга. И устремился к источнику зова.
Клиника «Новая Жизнь», отделение интенсивной терапии. Палата номер семнадцать.
Семнадцатилетний Валериан Ревен лежал на больничной койке, опутанный проводами и трубками. Худое тело едва угадывалось под одеялом. Мониторы вокруг показывали угасающие жизненные показатели.
— Мне очень жаль, — тихо произнёс врач у дверей палаты. — Опухоль прогрессирует быстрее, чем мы ожидали. Даже с нашими технологиями... мы не можем ничего сделать.
Елена Ревен сжала руку мужа так, что побелели костяшки. Виктор обнял жену за плечи, удерживая собственное лицо неподвижным.
— Сколько... — голос Елены дрогнул. — Сколько ему осталось?
— Часы. Может быть, до утра.
Один из мониторов запищал громче. Врач нахмурился, вглядываясь в показатели:
— Странно. Электрическая активность мозга растёт, но...
Он не договорил. Сквозь закрытое окно в палату проник тонкий луч багрового света — слишком тонкий, слишком быстрый, чтобы его заметили. Луч пронзил грудь умирающего мальчика, и на долю секунды тело выгнулось дугой, прежде чем обмякнуть.
Монитор сердечного ритма вычертил прямую линию. Потом серию хаотичных пиков.
Потом — ровный, сильный, наглый ритм.
— Что происходит? — Елена подалась вперёд.
— Я... я не знаю, — врач уже был возле пациента, светил фонариком в зрачки. — Это невозможно, но, похоже... похоже, он стабилизируется.
Внутри сознания Валериана разворачивалась иная встреча. Угасающая душа мальчика столкнулась с древней сущностью — и их воспоминания, страхи, сама их суть сплетались в странной симфонии слияния.
«Кто ты?»
— слабый вопрос человеческой души.
«Я — конец и начало, — ответило существо, древнее, как сама Бездна. — Я тот, кто подарит тебе жизнь... ценой того, что ты впустишь меня».
Сознание мальчика колебалось между страхом и надеждой. Боль, месяцами глодавшая его изнутри, отступала, сменяясь ощущением чужого присутствия, заполняющего пустоты умирающего разума.
«Почему я? Почему сейчас?»
«Судьба. Случайность. Необходимость. Выбери объяснение по вкусу. Но решай быстро: твоё тело умирает, а я не могу держать эту дверь вечно — у меня, поверь, выдался тяжёлый день».
Мгновение выбора растянулось в вечность для двух слившихся сознаний. А затем:
«Я согласен».
Веки Валериана дрогнули, и глаза — всю жизнь бывшие зелёными — открылись, полыхнув радужкой глубокого багрового цвета. Всего на миг, прежде чем вернуться к привычному оттенку.
— Он приходит в себя! — Елена бросилась к сыну.
Губы мальчика шевельнулись. Вместо голоса подростка из горла вырвался хриплый шёпот, несущий эхо иного измерения:
— Кто... вы... такие?
И сознание Азраэля, запертое в теле Валериана, погасло, проваливаясь в целительный сон — глубокий, необходимый для сращивания сущности с новым сосудом. Последней в тающем разуме билась одна мысль: