Страница 73 из 74
На улице было холодно — февраль, снегопад, ветер. Но я не мёрзла. В его пальто — нет, моём, подаренном, тёплом, пахнущем им, — было жарко. Он вёл меня к машине — чёрному джипу, который когда-то чуть не сбил меня на переходе, а теперь стоял на парковке, засыпанный снегом, и ждал, как и его хозяин.
— Я скучала, — сказала я, когда мы сели в машину. — Очень. Сильно. До боли.
— Я тоже, — ответил он, заводя двигатель. — Но главное, что ты вернулась.
— Главное, что ты ждал.
— Я всегда жду. Ты же знаешь.
Он выехал с парковки, и мы поехали по заснеженным улицам Москвы. Я смотрела в окно на знакомые дома, на витрины магазинов, украшенные к праздникам (скоро Восьмое марта — я успела), на людей, которые спешили по своим делам. Город был родным, хотя я отсутствовала всего два месяца. Но дома — там, где тебя ждут. И меня ждали. Он ждал.
— Куда мы едем? — спросила я.
— В парк, — ответил он. — На скамейку. К фонтану.
— Там холодно.
— Я возьму плед. И термос. Как в прошлый раз.
— В прошлый раз я уезжала.
— А в этот раз — остаёшься, — сказал он. — Надолго. Навсегда. Я хочу, чтобы первое место, куда ты попадёшь после вокзала, было нашим. Где мы научились ждать друг друга.
— Ты сентиментальный, — заметила я.
— Я просто люблю, — ответил он. — Это разрешено?
— Разрешено, — кивнула я.
В парке было пусто. Февраль, снегопад, выходные — люди предпочитали сидеть дома, пить чай и смотреть сериалы. Только дворник возился с лопатой у входа, да несколько собак бегали по сугробам. Скамейка у фонтана была расчищена — на ней лежал плед, такой же, как в прошлый раз. Рядом — термос и два бумажных стаканчика.
Он подготовился. Знал, что я захочу сюда приехать. Знал.
— Ты всё продумал, — сказала я, садясь на плед.
— Я всегда всё продумываю, — ответил он, садясь рядом.
Он разлил чай, протянул мне стаканчик. Я взяла, сделала глоток. Чёрный с бергамотом, как я люблю. С сахаром — одну ложку, как я кладу. Он помнил. Конечно, помнил.
— За что? — спросила я, поднимая стаканчик.
— За нас, — ответил он. — За то, что мы не сдались. За то, что ты перестала убегать. За то, что я научился ждать. За то, что мы здесь. Вместе.
— За нас, — повторила я и сделала глоток.
Чай был горячим, терпким, согревающим изнутри. Как его объятия. Как его голос по вечерам. Как его сообщения «спокойной ночи».
— Стас, — сказала я, поставив стаканчик на скамейку.
— Да?
— Ты правда не уйдёшь? Никогда?
— Никогда, — ответил он. — Я же добился тебя официально. Это не шутка. Это обещание.
— Обещание навсегда?
— Навсегда, — кивнул он. — Если ты согласна.
Я смотрела на него. На его серые глаза, на шрам над бровью, на руки, сжимающие стаканчик с чаем. На снежинки, которые таяли в его волосах. На букет полевых цветов, который он поставил в сугроб у скамейки, чтобы не мёрз.
— Согласна, — сказала я. — Но с одним условием.
— С каким?
— Ты не будешь стоять под моими окнами без приглашения. И не будешь следить за мной. И не будешь покупать мне цветы каждую неделю, потому что мне некуда их ставить. И яблок — тоже. В банке закончилось место.
— Договорились, — улыбнулся он. — Но одно яблоко в неделю — можно?
— Одно, — разрешила я. — Красное.
— Красное, — повторил он. — Как ты любишь.
Мы сидели на скамейке в заснеженном парке, держались за руки, пили чай из термоса и смотрели на замёрзший фонтан. Вокруг падал снег, крупный, пушистый, настоящий зимний снег, который обещал скорую весну. Впереди была весна, лето, новый семестр, курсовые, экзамены. Но самое главное — впереди были мы. Не идеальные, не готовые, не уверенные на сто процентов. Просто — вместе.
— Олеся, — сказал он.
— Да?
— Можно тебя поцеловать? — спросил он, как тогда, на набережной. — По-настоящему. Не в макушку.
Я посмотрела в его глаза. Серые, тёплые, любимые. Я больше не боялась этого слова. Потому что два месяца разлуки доказали: любовь — это не когда тебе дарят цветы и яблоки. Это когда человек приезжает на вокзал с табличкой «моё упрямство» и стоит в толпе, потому что знает: ты боишься одиночества. Это когда он помнит, какой чай ты пьёшь, и сколько сахара кладёшь. Это когда он ждёт, даже если не уверен, что ты вернёшься.
— Можно, — ответила я. — Не медленно. Просто — целуй.
Он улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой — той, от которой у меня таяло сердце. Наклонился и поцеловал меня. Нежно, осторожно, как будто я была хрупкой, как лепесток полевого цветка. Его губы были тёплыми, мягкими, пахли чаем и снегом. Я закрыла глаза и растворилась в этом поцелуе, чувствуя, как два месяца разлуки, два месяца страха, два месяца ожидания тают, превращаясь в одно мгновение — настоящее, живое, наше.
— Я люблю тебя, — сказала я, когда он отстранился.
— Я знаю, — ответил он. — Я всегда знал. Даже когда ты кричала «отойдите». Даже когда рвала записки. Даже когда сбегала от меня чёрными ходами. Ты любила меня. Просто боялась признаться.
— А теперь не боюсь, — сказала я.
— Теперь не боишься, — согласился он.
Он взял мою руку, переплёл свои пальцы с моими — большие, тёплые, надёжные. Я сжала его ладонь в ответ.
— Поехали домой, — сказал он. — Я тебя познакомлю с отцом. Он хочет увидеть девушку, которая послала меня матом на переходе.
— Ты рассказал ему?
— Всё, — кивнул он. — Он смеялся. Сказал, что ты — моя судьба. И не ошибся.
Мы встали со скамейки. Он собрал плед, термос, стаканчики. Я взяла букет полевых цветов — они всё ещё пахли летом, несмотря на мороз. Мы пошли к выходу из парка, держась за руки — две ладони, сплетённые в замке. Его рука — большая, тёплая, уверенная. Моя — маленькая, холодная (я забыла перчатки дома, в Питере), но согретая его теплом.
— Стас, — сказала я.
— Да?
— Спасибо, что ждал.
— Не за что, — ответил он. — Ты стоишь того.
— Откуда ты знаешь?
— Просто знаю, — улыбнулся он. — Так же, как знаю, что завтра взойдёт солнце. Или что снег белый. Это не требует доказательств. Это просто — правда.
Мы вышли из парка, сели в машину. Он завёл двигатель, включил печку, чтобы я не замёрзла. Я смотрела на его профиль — чёткие скулы, тёмные брови, шрам над левой бровью — и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, всеобъемлющее. Любовь. Та самая, от которой я бежала два года. Которая догнала меня на перекрёстке, сбила с ног, подняла и привела сюда. В эту машину. В эту зиму. В эту жизнь.
— Ты смотришь на меня, — заметил он, не отрывая глаз от дороги.