Моя навсегда

Глава 19

Суббота в парке, когда мы впервые заговорили по-настоящему — не о книгах и погоде, а о боли, о страхах, о том, что прятали глубоко внутри, — стала поворотной. Не той, после которой всё изменилось в одночасье, а той, которая запустила механизм медленного, но необратимого сближения. После той субботы я перестала задавать себе вопрос «Почему он это делает?» Он делал это, потому что любил. Потому что видел во мне не стену, не вызов, не неприступную крепость, а человека, который нуждается в тепле. И я, кажется, начинала в это верить.

Снег в декабре шёл почти каждый день. Город укутался в белое одеяло, которое искрилось на солнце в редкие ясные дни и темнело, превращаясь в слякоть, когда ударяла оттепель. Мы продолжали встречаться по субботам — в парке, на той самой скамейке у замёрзшего фонтана. Я приходила в два, он ждал с одиннадцати, хотя я делала вид, что не замечаю, как замёрзли его пальцы, когда я брала его за руку. Мы говорили. О сессии, о его клиентах, о книгах, о погоде. Иногда молчали. Молчать с ним было так же легко, как говорить, — это было новым для меня, потому что раньше тишина пугала, казалась подозрительной, требовала заполнения.

Но между субботами были будни — долгие, холодные, полные учёбы и бесконечных конспектов. И в этих буднях я всё чаще ловила себя на мысли, что хочу его увидеть. Не в парке, не по расписанию, а просто — случайно, как тогда в буфете на круглом столе. Хочу наткнуться на него в коридоре, в библиотеке, в кафе. Хочу, чтобы он появился из-за угла с тёрмокружкой в руке и сказал: «Привет, я просто проходил мимо». Хоть раз — чтобы нарушил правила, которые я сама придумала, и напомнил мне о том настойчивом, невыносимом Стасе, который преследовал меня по всему университету и от которого я пряталась по чёрным ходам.

Он не нарушал. Он был идеальным — выполнял все мои просьбы, держал дистанцию, не писал без надобности. Он был таким, каким я хотела его видеть, — и от этого хотелось, чтобы он стал другим. Чтобы вернулся тот, прежний. Потому что этот, правильный, хороший, послушный, начинал меня… пугать. Не так, как раньше — не холодным страхом преследования, а тёплым, липким страхом, что я его потеряю. Что он устанет ждать. Что однажды не придёт в парк. И я останусь одна на скамейке у замёрзшего фонтана, с яблоком в руке, которое некому будет отдать.

Ира заметила моё состояние — я стала рассеянной, забывала конспекты, путала даты экзаменов. Она не лезла с расспросами, но однажды, когда я в сотый раз перечитывала его вчерашнее сообщение «Спокойной ночи, Олеся. Сегодня мне приснилось, как ты улыбаешься», она не выдержала.

— Олесь, — сказала она, откладывая ноутбук. — Ты влюблена. Признай это. Себе. Мне. Ему. Будет легче.

— Я не влюблена, — ответила я, как всегда, на автомате. — Я просто… привыкла.

— Ты привыкла к нему два месяца назад, — возразила Ира. — Теперь ты по нему скучаешь. Это называется «любовь». Или её начало.

— А если это не любовь? — спросила я. — Если это просто привычка к вниманию, к заботе, к тому, что меня кто-то ждёт?

— А ты проверь, — посоветовала Ира. — Не жди субботы. Напиши ему сама. Предложи встретиться. Не по расписанию, не потому что «так надо», а потому что ты хочешь.

— Я не умею первой, — сказала я.

— Учись, — усмехнулась Ира. — Ты всю жизнь учишься — конспекты пишешь, курсовые сдаёшь. Научись и этому.

Я не ответила. Но её слова засели в голове, как заноза, которую невозможно вытащить.

Та неделя перед католическим Рождеством — у нас его не отмечали, но город уже начал украшаться, зажигались гирлянды, на окнах появлялись снежинки — выдалась особенно тяжелой. Три экзамена подряд, один из них — по древнерусской литературе, где Семёнова требовала не просто знания текстов, но их глубокого, почти интимного понимания. Я готовилась ночами, пила литрами кофе, почти не спала, и в какой-то момент поймала себя на том, что смотрю на телефон с его именем на экране и думаю: «Напиши ему. Просто „привет“. Что ты теряешь?»

Я теряла свои стены. Те самые, которые строила два года. Если я напишу первой — не отвечу, не перешлю смайлик, а именно напишу — это будет означать, что я сдалась. Что я готова впустить его не только в парк по субботам, но и в свою жизнь. В свою голову. В своё сердце.

Я не была готова. Или была, но боялась себе в этом признаться.

В пятницу вечером, накануне нашей очередной субботней встречи, я сидела в комнате общаги одна — Ира ушла на свидание со своим парнем, они наконец помирились после очередной ссоры, и она светилась счастьем, как новогодняя гирлянда. Я смотрела в окно на снегопад, пила остывший чай и перебирала в голове слова, которые хотела ему сказать.

«Привет, это Олеся».

Слишком просто.

«Ты говорил, я смогу написать. Вот, пишу».

Слишком пафосно.

«Давай встретимся завтра. Не в два, раньше».

Слишком прямо.

Я отложила телефон, подошла к подоконнику. Там стояла трёхлитровая банка с яблоками — красное, зелёное, жёлтое. Красное я съела, остались два. Рядом — засохшие полевые цветы, которые я так и не выбросила. Они напоминали мне о нём. О том, как он стоял у входа в общагу с огромным букетом, а я не взяла. О том, как он поставил цветы на подоконник и ушёл. О том, как вся общага обсуждала «того парня».

Тот парень. Мой парень? Ещё нет. Но уже почти.

Я взяла телефон, открыла диалог со Стасом. Набрала:

«Ты говорил, я смогу написать. Давай просто погуляем. Завтра. Не в парке — ну, в парке, но не как обычно. Без обязательств».

Отправила, не глядя. Сердце колотилось где-то в горле.

Ответ пришёл через секунду.

«Я буду ждать. Где? Во сколько?»

«В парке. У фонтана. В двенадцать. Раньше, чем обычно».

«Я буду в одиннадцать. Ты же знаешь».

«Знаю. Ты невыносим».

«Это не лечится. Спокойной ночи, Олеся».

«Спокойной ночи, Стас».

Я положила телефон, легла на кровать и долго смотрела в потолок, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, незнакомое, пугающее и желанное одновременно. Я написала первой. Я предложила встретиться. Я нарушила свои правила. И мир не рухнул. Наоборот — стал ярче, как будто кто-то добавил красок в эту серую декабрьскую тьму.