Моя жизнь

Следуя советам Джорджа Барнарда, который постоянно повторял, что гордится мною, как цветком, выросшим на американской почве, и что ему будет обидно, если Америка не оценит моего искусства, я решила остаться в Нью-Йорке. Я наняла ателье в здании изящных искусств, украсила его ковром и голубыми занавесами и приступила к новой работе, танцуя каждый вечер перед поэтами и художниками.

[В газете «Sunday Sun» от 15 ноября 1908 года появилось описание одного из таких вечеров:

«Она (Айседора Дункан) окутана ниже пояса чудесным китайским вышитым покрывалом. Ее короткие темные волосы скручены и собраны в свободный узел на затылке и просто расчесаны на прямой пробор, как у Мадонны, обрамляя ее лицо… у нее вздернутый нос и серо-голубые глаза. Многие публикации в прессе описывают ее как высокую и статную – и это настоящий триумф ее искусства, ведь на самом деле ее рост всего пять футов шесть дюймов, а вес сто двадцать пять фунтов.

Мягко светятся янтарные софиты и желтый диск в центре потолка, создавая цветовой эффект. Мисс Дункан извиняется за несоответствие фортепианной музыки: „Для такого танца не должно быть музыки, – говорит она, – кроме той, которую Пан мог бы извлечь из тростника, срезанного с берега реки, флейты, может быть, пастушьей свирели, – вот и все. Другие искусства – живопись, скульптура, музыка, поэзия – оставили танец далеко позади. Он практически стал одним из утраченных искусств, и пытаться гармонизировать его с музыкой, которая так быстро движется вперед, трудно и чревато несовпадением. Именно возрождению этого утраченного искусства танца я посвятила свою жизнь“.

Начиная говорить, она стояла возле партера поэтов, а закончила в другом конце комнаты. Как она попала туда – неизвестно, но невольно вспоминается ее подруга Эллен Терри и свойственное последней небрежное отношение к пространству.

Она более не усталая, печальная хозяйка, но языческий дух, непринужденно вышедший из расколотого куска мрамора, словно это самое обычное в мире действие. Возможно, Галатея, поскольку Галатея, безусловно, танцевала в первые мгновения своего освобождения. Она – Дафна с распустившимися волосами, вырвавшаяся из объятий Аполлона в Дельфийской роще. Ее собственные волосы распускаются, когда вам приходит на ум это сравнение.

Неудивительно, что она устала за годы, что была заперта на одном из мраморов Элгина, услаждая британские лорнеты и полуодобрительные взгляды за ними. Длинный ряд танагрских статуэток, процессии с фриза Парфенона, гирлянды с погребальных урн и стелл, самозабвенность вакханок проходят перед вашими глазами, которые, кажется, смотрят на нее, но на самом деле созерцают панораму самой человеческой природы до появления искусственности.

Мисс Дункан признается, что вся ее жизнь – попытка вернуться назад, найти простоту, что была утрачена в лабиринте многих поколений.

„В те далекие времена, которые мы с удовольствием называем языческими, каждой эмоции соответствовало свое движение, – говорит она. – Душа, тело, разум работали вместе в совершенной гармонии. Взгляните на этих эллинских мужчин и девушек, скорее пойманных и заточенных в скульптуре, чем высеченных и вырезанных из сопротивляющегося мрамора, – вы почти можете предположить, что они сказали бы вам, если бы открыли свои уста, и что, если они их так и не откроют, вам и так известно“.

Затем она резко обрывает речь и снова превращается в танцующую фею, янтарную статуэтку, подносящую вам вино, высоко поднимая чашу, бросающую розы к святилищу Афины, плывущую на гребне пурпурной волны Эгейского моря, в то время как поэты взирают на нее, а Пророк пророчески поглаживает свою бороду. Один из них тихо цитирует „Оду греческой вазе“ Джона Китса:

К какому алтарю толпа спешит?..

В прекрасном – правда, в правде – красота;

Вот все, что нужно помнить на земле

[21]

[Перевод Г. Кружкова.]

.

Редактор „Художественного журнала“ (Мэри Фантон Робертс) восторженно рассказывает о том, что, по признанию мисс Дункан, было самым приятным описанием ее работы, которое ей доводилось читать:

„Далеко в прошлое, в глубь столетий, путешествует дух, когда танцует Айседора Дункан; возвращается к заре мира, когда величие души находило свободное выражение в красоте тела, когда ритм движения вторил ритму звука, когда движения человеческого тела были едины с ветром и морем, когда жест женской руки был подобен раскрытию лепестка розы, а прикосновение ее ноги к дерну – падению листа на землю. Когда весь пыл религии, любви, патриотизма, жертвенности или страсти выражали звуки кифары, арфы или тимпана, когда мужчины и женщины танцевали перед своими очагами и своими богами в религиозном экстазе или танцевали в лесах и на морском берегу, танцевали, потому что были полны радостью жизни, – так каждый сильный, великий или добрый импульс человеческой души изливался из духа в тело в совершенном согласии с ритмом Вселенной“».]

Я рада, что послушалась совета Джорджа Грея Барнарда и осталась в Америке, так как однажды в ателье пришел человек, которому было суждено помочь мне завоевать восторги американской публики. Он видел меня в театре «Критерион» танцующей под небольшой и плохой оркестр Седьмую симфонию Бетховена и понял, какое впечатление произведут мои танцы под аккомпанемент прекрасного оркестра, которым он сам дирижировал. Это был Вальтер Дамрош.

Мои детские занятия теорией оркестровки и роялем, вероятно, оставили след в моем подсознании. Когда я лежу спокойно, закрыв глаза, мне слышатся звуки целого оркестра так ясно, будто он играет передо мной, и каждый инструмент олицетворяется в моем воображении двигающейся полной выразительности фигурой. Этот оркестр теней всегда танцует в моем внутреннем «я».

Дамрош предложил мне ряд выступлений в опере «Метрополитен» в декабре месяце, на что я радостно согласилась. Результат был именно тот, какой он предсказал. Чарльз Фроман, пославший купить ложу на первое представление, поразился, услышав, что в театре не осталось ни одного свободного места. Случай этот доказывает, что даже самый великий художник в неподходящей обстановке не имеет успеха. Так было с Элеонорой Дузе во время ее первого турне по Америке, когда по вине плохого антрепренера она играла перед пустым залом и пришла к заключению, что Америка ее никогда не оценит. Вернувшись в Америку в 1924 году, она была встречена сплошной овацией от Нью-Йорка до Сан-Франциско просто потому, что у Морриса Геста оказалось достаточно художественного чутья, чтобы ее понять.