Страница 66 из 109
Чарльз Фроман был знаменитым антрепренером, но не понял, что мое искусство не в духе широких масс и что оно могло нравиться определенному кружку избранной публики. Он меня выпустил в самый разгар августовской жары как приманку для Бродвея, а небольшому и недостаточно звучному оркестру пришлось играть «Ифигению» Глюка и Седьмую симфонию Бетховена. Результат, как и следовало ожидать, оказался плачевным. Немногочисленные зрители, случайно забредшие в театр в эти жаркие вечера, когда температура доходила до тридцати градусов и больше, были в полном недоумении и ушли, неудовлетворенные виденным. Критиков было мало, и рецензии давали они отрицательные. В общем, мне оставалось заключить, что возвращение на родину было страшной ошибкой.
Однажды вечером, когда я, окончательно потеряв бодрость, сидела в своей уборной, послышался приятный задушевный голос, приветствовавший меня, и в дверях показался человек небольшого роста, но прекрасно сложенный, с гривой курчавых каштановых волос и очаровательной улыбкой. Он порывисто протянул мне руку и наговорил столько прекрасных вещей о моем искусстве, что я почувствовала себя сразу вознагражденной за все неприятности, испытанные мною со времени приезда в Нью-Йорк. Это был Джордж Грей Барнард, знаменитый американский скульптор. С тех пор он стал каждый вечер приходить на спектакль, часто приводя с собой художников, поэтов и других друзей, среди которых были талантливый режиссер Давид Беласко, художники Роберт Генри и Джордж Беллоус, Перси Маккей, Макс Истман, вообще всех молодых новаторов из Гринвич-Вилледжа. Помню также трех неразлучных поэтов, живших в башне за сквером Вашингтона, – Е. А. Робинсона, Риджлея Торренса и Виллияма Вогана Муди.
Этот дружеский привет и восхищение художников и поэтов влили в меня новую бодрость и сгладили немного холодность и отсутствие интереса со стороны нью-йоркской публики.
В то время Джорджу Грею Барнарду пришла мысль вылепить с меня статую под названием «Пляшущая Америка». Уолт Уитман сказал: «Я слышу поющую Америку». В один прекрасный октябрьский день, в один из тех чудных дней, которые бывают только в Нью-Йорке осенью, мы стояли вместе с Барнардом на холме недалеко от его мастерской на Вашингтонских Высотах, и я произнесла, протянув вперед руки: «Я вижу пляшущую Америку». Так зародилась у Барнарда мысль о статуе. Я приходила в ателье каждое утро, принося с собой завтрак в корзиночке, и мы провели много чудных часов, обсуждая новые планы художественного вдохновления Америки.
В его мастерской я увидела прелестный торс молодой девушки, для которого позировала, по его словам, Эвелина Несбит, до того еще, как встретила Гарри Соо и была еще простой девушкой. Ее красота приводила в восторг всех художников. Понятно, что эти разговоры в мастерской и совместное преклонение перед красотой возымели свое действие. Со своей стороны я охотно готова была отдать душу и тело для вдохновления творца статуи «Пляшущей Америки», но Джордж Грей Барнард был человек, доводивший добродетель до фанатизма, и все мои юные нежные порывы разбивались о стойкость его религиозной верности добродетели. Мрамор его статуй не становился от этого ни холодней, ни строже. Я олицетворяла эфемерность, он же – вечность. Что же удивительного в том, что я мечтала быть воспроизведенной Барнардом и через его гений получить бессмертие? Всеми фибрами своего существа я жаждала стать гибкой глиной в руках скульптора.
Идея статуи «Пляшущей Америки» была начата блестяще, но, увы, не получила дальнейшего развития. Вскоре пришлось отказаться от позирования ввиду внезапной болезни жены скульптора. Я надеялась, что послужу моделью для величайшего произведения Барнарда, но этого не случилось. [Ах, Джордж Грей Барнард, мы состаримся и умрем, но над теми волшебными мгновениями, что мы провели вместе, смерть будет не властна. Я – Танцор, вы – Волшебник, который смог уловить этот танец в его текучем отражении; вы – Высшая сила, посылающая молнию мгновения в Вечность. Ах, где мой шедевр – «Танцующая Америка»? Я поднимаю глаза и встречаю взгляд Человеческого Сострадания – его колоссальной статуи Авраама Линкольна, посвященной Америке, – высокий лоб, щеки, изборожденные морщинами, изборожденные струящимися по ним слезами Сострадания и Великого Мученичества – и я, хрупкая, ничтожная фигура, танцующая перед этим идеалом сверхчеловеческой веры и добродетели.
Но по крайней мере я не была Саломеей. Мне не нужна была ничья голова: я никогда не была Вампиром, но всегда была Вдохновителем. Если ты отказал мне в «твоих устах, Иоанн», и в твоей любви, у меня была разумная благодать «Молодой Америки», чтобы пожелать тебе счастливого пути в твоем стремлении к добродетели. «Счастливого пути!», но не «прощай!», ведь твоя дружба была одним из самых прекрасных и священных событий в моей жизни. Сестра с Запада, пожалуй, оказалась мудрее сестры с Востока. «Мне нужны твои уста, Иоанн, твои уста», а не твоя голова на блюде, ибо это желание Вампира, а не Вдохновителя. «Возьми меня!» «Ах не хочешь? Тогда прощай, думай обо мне, и из мыслей обо мне могут родиться великие будущие творения».
Статуя «Танцующая Америка» прекрасно началась, но, увы, не получила дальнейшего воплощения. Очень быстро из-за внезапной болезни жены позирование пришлось прекратить. Я надеялся стать его шедевром, но не я вдохновила Барнарда на создание шедевра для Америки, а Авраам Линкольн, чья статуя сейчас стоит в мрачном саду перед Вестминстерским аббатством.]
Чарльз Фроман, увидев, что мои выступления на Бродвее очень неудачны, решил попытать счастья в маленьких провинциальных городах, но турне было так плохо организовано, что кончилось еще большим провалом, чем спектакль в Нью-Йорке. В конце концов я потеряла терпение и явилась к Фроману. Я нашла его в очень подавленном состоянии, считающим потерянные деньги. «Америка не понимает вашего искусства, – сказал он, – оно слишком переросло американцев, и им его не понять. Вам лучше вернуться в Европу». Контракт, заключенный мною с Фроманом, был на шестимесячное турне и гарантировал мне известную сумму, независимо от успеха. Тем не менее из чувства оскорбленной гордости и презрения к его отчаянию я взяла контракт и разорвала на его глазах, говоря: «Теперь, по крайней мере, вы свободны от всякой ответственности».