Страница 68 из 109
Я очень гордилась поездкой с оркестром из восьмидесяти человек под управлением знаменитого Вальтера Дамроша. Это турне оказалось исключительно удачным, так как оркестр относился с искренним расположением к своему дирижеру и ко мне. Действительно, я чувствовала к Вальтеру Дамрошу такую симпатию, что, стоя на сцене перед началом танца, я ощущала незримые нити, связывавшие каждый нерв моего тела с оркестром и его великим дирижером.
[Как описать, что за радостью было танцевать с этим оркестром? Вот он здесь, передо мной, – вот Вальтер Дамрош поднимает дирижерскую палочку, – я смотрю на нее, и с первым взмахом во мне вздымается симфонический аккорд всех инструментов, сливающихся в единое целое. Мощное эхо обрушивается на меня, и я становлюсь медиумом, чтобы сгустить в единое выражение радость Брунгильды, пробужденной Зигфридом, или душу Изольды, ищущую в Смерти свое воплощение. Обширные, необъятные, раздувающиеся, как паруса на ветру, движения моего танца несут меня вперед – вперед и вверх, и я чувствую присутствие во мне могучей силы, которая слушает музыку и затем пронизывает все мое тело, пытаясь найти выход тому, что услышала. Иногда эта сила впадала в неистовство, ярилась и сотрясала меня, пока мое сердце чуть не разорвалось от переполнившей его страсти, и мне казалось, что наступили мои последние мгновения на земле. В другие моменты она начинала меня тяготить, и я внезапно ощущала такую тоску, что, протягивая руки к небесам, молила о помощи оттуда, откуда никакой помощи не приходит. Часто я думала: какая ошибка называть себя танцовщицей; я – магнетический центр, передающий эмоциональную экспрессию Оркестра. Из моей души исходили огненные лучи, соединяя меня с моим трепещущим, вибрирующим Оркестром.
Один флейтист настолько божественно играл соло Счастливых Духов в «Орфее», что я часто замирала на сцене со слезами, текущими из глаз, – просто от восторга слушать его, пение скрипок и весь оркестр, парящий в небесах, вдохновленный чудесным дирижером.
Людвиг Баварский часто сидел в одиночестве, слушая оркестр в Байройте, но, если бы он танцевал под этот оркестр, он познал бы еще большее наслаждение.
Между мной и Дамрошем царило удивительное взаимопонимание, и каждый его жест мгновенно отзывался во мне ответной вибрацией. По мере того как он усиливал крещендо, жизнь во мне нарастала и переливалась через край, выражаясь в жесте, – с каждой музыкальной фразой, превращенной в музыкальное движение, все мое существо вибрировало в гармонии с ним.
Иногда, когда я смотрела со сцены вниз и видела Дамроша, склоняющегося над партитурой, мне казалось, что мой танец действительно напоминает рождение Афины, выпрыгивающей во всеоружии из головы Зевса.]
Это турне по Америке было, вероятно, самым счастливым временем моей жизни, хотя, конечно, я тосковала по дому и, танцуя Седьмую симфонию, представляла себе своих учениц, когда они достигнут возраста, в котором будут способны дополнять ее вместе со мной. Таким образом, тут была радость не полная, а ожидание будущего совершенного счастья. Может быть, в жизни и нет полного счастья, а есть только надежда. Последняя нота песни Изольды поражает своей полнотой, но ведь она означает смерть.
В Вашингтоне меня ожидала буря. Некоторые министры энергично возражали против моих танцев. И вдруг, к всеобщему удивлению, на утреннем спектакле появился в литерной ложе сам президент Рузвельт. Он, по-видимому, наслаждался и первый аплодировал каждому номеру программы. Впоследствии он писал своему другу: «Что дурного видят эти министры в танцах Айседоры? Она представляется мне невинным ребенком, танцующим в саду при лучах утреннего солнца и срывающим прекрасные цветы своей фантазии».
Эта фраза Рузвельта, подхваченная газетами, сильно устыдила проповедников морали и способствовала успеху нашего турне. Вообще вся поездка протекала удачно и счастливо, и никто не мог бы желать более покладистого директора и очаровательного товарища, чем Вальтер Дамрош, у которого был темперамент действительно великого художника. В минуты отдыха, после ужина, он мог подолгу играть на рояле, никогда не уставая, всегда благодушный, веселый и приветливый.
По возвращении в Нью-Йорк я с удовольствием получила извещение банка о том, что мой текущий счет значительно возрос. Если бы меня так не тянуло повидать ребенка и школу, я бы никогда не покинула Америки. Однажды утром я оставила на пристани группу друзей – Мэри и Вилли Робертс, поэтов и художников – и уехала в Европу.