Моя жизнь

Дни проходили уныло и монотонно. Я с радостью стала бы сестрой милосердия, но понимала бесполезность прибавить лишнего человека к длинной очереди желавших ухаживать за ранеными. Поэтому я решила вернуться к искусству, хотя на сердце лежала такая тяжесть, что, казалось, ноги не выдержат ее. У Вагнера есть песня, которую я люблю, «Ангел», и в ней говорится о душе, поверженной в полное горе и уныние, к которой является ангел света. Такой светлый ангел пришел ко мне в те мрачные дни в образе Вальтера Руммеля, пианиста, введенного в мой дом одним из моих друзей. Увидев его, я подумала, что это молодой Лист, вышедший из рамы портрета. Он был высок, строен, с каштановым локоном, ниспадавшим на лоб, и с глазами, похожими на глубокие, ослепительно сверкающие колодцы. Я слушала его игру и назвала своим Архангелом. Мы работали в фойе театра, которое Режан любезно предоставила в мое распоряжение. [Под грохот «Большой Берты» и отголоски военных новостей он играл мне «Мысли о Боге в пустыне» Листа – святой Франциск, проповедующий птицам, – а я сочиняла новые танцы, вдохновленные его игрой, – танцы, полные молитвы, нежности и света, и мой дух снова ожил, влекомый небесными мелодиями, которые пели под его пальцами. Это было начало самой святой и неземной любви в моей жизни.

Никто никогда не играл Листа так, как мой Архангел, потому что он имел силу прозрения. Он видел за пределами партитуры, что на самом деле означает безумие, и это безумие ежедневно общаться с ангелами.

Он был воплощением кротости и нежности, и все же страсть сжигала его. Он играл с негармоническим неистовством. Собственные нервы пожирали его изнутри, душа бунтовала. Он не поддавался страсти с непосредственным пылом юности, но, напротив, его отвращение к ней было столь же очевидным, как и непреодолимость чувства, овладевшего им. Он был подобен танцующему святому на жаровне с раскаленными углями. Любить такого человека так же опасно, как и трудно. Отвращение к любви легко может превратиться в ненависть к агрессору.

Как странно и ужасно приближаться к человеку сквозь оболочку плоти и находить в нем душу – сквозь ее оболочку плоти, чтобы найти наслаждение, ощущение, иллюзию. Ах! Прежде всего – иллюзию того, что люди называют Счастьем – сквозь оболочку плоти, сквозь видимость, иллюзию – то, что люди называют Любовью.]

Читатель не должен забывать, что эти записки обнимают целый ряд лет и что когда меня охватывала новая любовь к простому смертному, ангелу или демону, – безразлично, я верила, что это единственный, которого я так долго ждала, и что эта любовь окончательно меня возродит. Но, вероятно, любовь всегда порождает такую уверенность. Каждое увлечение моей жизни могло бы послужить темой для романа, который бы имел хороший конец и продолжался бы вечно, как кинематографическая лента со счастливым исходом!

[Чудо Любви в разнообразии тем и тональностей, в которых она может быть исполнена, и любовь одного мужчины, в сравнении с любовью другого может звучать настолько же по-иному, насколько по-разному звучат музыка Бетховена и музыка Пуччини. И инструмент, вторящий этим музыкантам, – это Женщина. Я полагаю, что женщина, знавшая только одного мужчину, подобна человеку, который слышал лишь одного композитора.]

Летом мы стали искать тихого уединения на юге. Около порта Сен-Жан на мысе Феррато мы поселились в малонаселенной гостинице и устроили ателье в пустом гараже, где целый день и вечер мой друг играл божественные мелодии, а я танцевала. Счастливое время настало для меня, время, озаренное присутствием моего Архангела, полное музыки и в непосредственной близости от моря. Это походило на мечты католиков о жизни в раю после смерти. Жизнь – маятник: чем глубже страдание, тем сильнее счастье; безумная печаль сменяется еще более безумным порывом радости. Изредка мы покидали наше убежище, чтобы дать благотворительный спектакль в пользу обездоленных или концерт для раненых, но большей частью оставались одни, и через музыку и любовь, через любовь и музыку моя душа возносилась к высшему блаженству. В соседней вилле жил почтенный священник со своей сестрой, г-жой Жиральди; сам он когда-то был миссионером в Южной Африке. Они были нашими единственными друзьями, и я часто им танцевала под вдохновенную и возвышенную музыку Листа. К концу лета мы нашли ателье в Ницце и, когда было заключено перемирие, переехали в Париж.

Война кончилась. Мы наблюдали шествие в честь победы под Триумфальной аркой и кричали: «Мир спасен!» Мы все на время стали поэтами, но – увы! – подобно тому как поэт очнулся от своих грез, чтобы искать хлеба с сыром для возлюбленной, так и мир пришел в себя и погрузился в коммерческие расчеты.

Мой Архангел взял меня под руку и повел к «Бельвю». Дом разваливался, но все-таки, подумали мы, почему не привести его в порядок? И провели несколько месяцев в бесплодной погоне за средствами для осуществления этой невозможной затеи. Наконец мы убедились, что это невыполнимо, и согласились на предложение французского правительства, которое хотело купить дом, считая, что он подходит для фабрики удушливых газов в предвидении будущей войны. Я уже видела превращение моего «Дионисиона» в госпиталь и теперь должна была примириться с мыслью, что он станет орудием подготовки будущих войн. Потеря «Бельвю» была для меня большим ударом…

[Когда сделка наконец была заключена, а деньги поступили в банк, я купила дом на улице Помп, где прежде располагался Бетховенский зал, и устроила там свое ателье.

Мой Архангел обладал очень тонким чувством сострадания. Казалось, он переживал всю скорбь, под гнетом которой так тяжко было моему сердцу и которая часто была причиной бессонных ночей и слез. В такие часы он смотрел на меня такими сострадательными, такими светящимися глазами, что моя душа обретала утешение.

В новой студии два наши искусства чудесным образом слились воедино, а мой танец под его влиянием стал более воздушным и бесплотным. Он первый приобщил меня к пониманию всей глубины духовного смысла произведений Ференца Листа, из музыки которого мы составили целый концерт. В тихой музыкальной комнате Бетховенского зала я также начала изучать движение и свет нескольких великолепных фресок, которые хотела воплотить в «Парсифале».