Моя жизнь

Глава тридцать первая

В моей жизни бывают дни, когда она кажется золотой легендой, усыпанной драгоценными камнями, пышным цветочным полем, сияющим утром, наполненным любовью и счастьем, увенчивающими каждый час; когда я не нахожу слов, чтобы выразить охватывающие меня экстаз и радость жизни; когда идея моей школы кажется проблеском гениальности или когда я действительно верю, что, хотя и нематериально, школа – это большой успех; когда мое Искусство – воскресение. Но бывают и другие дни, когда, оглядываясь на свою жизнь, я наполняюсь лишь сильным отвращением и чувством абсолютной пустоты. Прошлое кажется чередой катастроф, будущее – неким бедствием, а моя школа – галлюцинацией, рожденной мозгом безумца.

В чем истина человеческой жизни и кто сможет ее найти? Сам Бог был бы озадачен. Среди всех этих страданий и наслаждений, этой грязи и этой сияющей чистоты, этого плотского тела, охваченного адским огнем, и этого же тела, освещенного героизмом и красотой, – где же истина? Бог знает, или черт знает – но, подозреваю, и тот и другой озадачены одинаково.

Итак, в некоторые дни, подчиненные воображению, мой разум подобен витражу, сквозь который я вижу прекрасные и фантастические красоты – изумительные формы и богатейшие цвета, а в другие дни передо мной лишь тусклые серые окна, за которыми унылая серая куча хлама, называемая Жизнью.

Если бы мы только могли погрузиться в себя и извлечь мысль, как ныряльщик извлекает жемчужины – драгоценные жемчужины из закрытых устриц тишины в глубинах нашего подсознания!]

После долгой борьбы за существование школы я, со стесненным сердцем, одинокая и потерявшая надежду на будущее, решила вернуться в Париж, чтобы там попытаться достать средства путем продажи моего имущества. Мэри вернулась из Европы и вызвала меня но телефону из гостиницы «Бильтмор». Я описала ей мое положение, и она ответила: «Завтра уезжает мой большой друг, Гордон Сельфридж. Если я его попрошу, он, наверное, купит вам билет».

Я была так утомлена борьбой и разочарованиями, постигшими меня в Америке, что с радостью согласилась на это предложение и на следующее утро покинула Нью-Йорк. Но меня преследовало несчастье, и в первый же вечер, гуляя по палубе парохода, где все огни из-за войны были потушены, я упала в люк глубиной в пятнадцать футов и довольно серьезно разбилась. Гордон Сельфридж очень галантно предоставил в мое распоряжение на все путешествие свою каюту и самого себя и был во всех отношениях добр и очарователен. Я ему напомнила свою первую встречу с ним двадцать лет тому назад, когда голодная девочка явилась к нему просить в кредит платье для выступления.

Таким было мое первое знакомство с этим решительным человеком. Меня поразило, насколько у меня взгляд на жизнь отличается от взгляда тех художников и мечтателей, которых я знала, словно он принадлежал к другому полу; вероятно, все мои любовники были с женственными наклонностями. Я всегда вращалась в обществе людей более или менее неврастеничных, то чрезмерно мрачных, то под влиянием вина возбужденных неестественной радостью, в то время как Сельфридж отличался необыкновенно ровным и веселым настроением, что меня очень удивляло, потому что он никогда не притрагивался к вину, а я никогда не могла понять, как можно находить жизнь саму по себе приятным явлением. Я всегда считала, что будущее сулит только эфемерные радости, вызванные любовью или искусством, а этот человек находил счастье в самом жизненном процессе.

Я приехала в Лондон все еще больная после своего падения. У меня не было денег для поездки в Париж, я сняла поэтому квартиру на улице Дьюк и послала телеграммы многим друзьям в Париже, на которые не получила ответов – вероятно, вследствие военного положения. Я провела без денег несколько страшных и мрачных недель в этой унылой квартире. Одинокая и больная, я сидела по ночам у темного окна, вспоминая свою закрытую школу, думая о том, что война никогда не кончится, и следя за налетами аэропланов в надежде, что бомба избавит меня от затруднений. Самоубийство заманчиво. Я часто о нем думала, но меня всегда что-то удерживало. Я думаю, что, если бы яд продавался в аптеках так же свободно, как противоядие, интеллигенция всего мира в один прекрасный день исчезла бы с лица земли.

В отчаянии я телеграфировала Лоэнгрину, но не получила ответа. Импресарио устроил несколько гастролей для моих учениц, собиравшихся делать карьеру в Америке. Впоследствии они выступали в качестве танцовщиц Айседоры Дункан, но я не получала никакого дохода от этих спектаклей и вскоре очутилась в отчаянном положении. Случайно я познакомилась с одним милым французским дипломатом, который сжалился надо мной и повез меня в Париж. Там я поселилась в Палэ д’Орсэ и обратилась за необходимыми средствами к ростовщикам.

Каждое утро в пять часов нас будил громкий гул разрыва снаряда «Большой Берты» – подходящее начало для мрачного дня, полного грозных вестей с фронта. Смерть, кровопролитие и человеческая бойня отравляли дни, а по ночам все со страхом ждали налета неприятельских аэропланов. Единственным отрадным воспоминанием этого времени является встреча со знаменитым пианистом Гарросом в доме наших общих друзей, где он играл Шопена, а я танцевала. Он меня проводил пешком домой из Пасси до Кэ д’Орсэ. Мы шли во время воздушного налета и следили за аэропланами, что не помешало мне танцевать для своего спутника на площади Согласия. Он сидел на краю фонтана, аплодируя мне, и падавшие невдалеке от нас ракеты освещали его грустные темные глаза. В ту ночь он мне признался, что мечтает о смерти и ищет ее. Спустя короткое время ангел смерти действительно унес его далеко, далеко от этой жизни, которой он не любил.