Моя жизнь

Там мы проводили блаженные часы, наши слившиеся в одно целое души возносились таинственной силой, которая овладела нами. Часто, когда я танцевала, а он играл, когда я воздымала руки и моя душа возносилась над телом в долгом полете серебряных звуков Грааля, казалось, будто мы создали духовную сущность, совершенно отличную от нас самих, и, по мере того как звук и жест возносились к Бесконечности, свыше раздавался другой ответ.

Я верю, что благодаря психической силе этого музыкального момента, когда наши два духа были так созвучны священной энергии любви, мы находились на грани иного мира. Наши зрители ощущали мощь этой объединенной силы, и часто в театре воцарялся странный психоз, какого я раньше не знала. Если бы мы с моим Архангелом продолжили эти исследования, я не сомневаюсь, что мы могли бы прийти к спонтанному созданию движений такой духовной силы, что они принесли бы человечеству новое откровение. Как жаль, что земной страсти суждено было положить конец этому святому стремлению к высшей красоте. Ибо как в любой легенде, где человек никогда не бывает полностью доволен и всегда откроет дверь злой ведьме, которая приносит всевозможные неприятности, так и я, вместо того чтобы довольствоваться стремлением к обретенному счастью, ] я снова загорелась желанием приняться за создание школы и с этой целью телеграфировала своим ученицам в Америку. По приезде их я собрала вокруг себя нескольких верных друзей и сказала: «Поедем все вместе в Афины, полюбуемся на Акрополь и подумаем, нельзя ли основать школу в Греции». Как извращают человеческие побуждения! В 1927 году один журналист писал об этой поездке в «The New Yorker»: «Ее экстравагантность не знала пределов. Она повезла съехавшихся к ней гостей сперва в Венецию, а затем в Афины».

Горе мне! Приехали мои ученицы, молодые, хорошенькие и преуспевающие. Мой Архангел взглянул на них и пал – пал к ногам одной из них. Как описать путешествие, ставшее для меня Голгофой любви? Я увидела зарождающуюся симпатию впервые в гостинице на Лидс, где мы провели несколько недель, убедилась в ней на пароходе, направлявшемся в Грецию, и эта уверенность в конце концов мне навсегда отравила счастье любоваться Акрополем при лунном свете – вот отдельные этапы этой Голгофы любви.

В Афинах все, казалось, благоприятствовало существованию школы. Благодаря любезности Венизелоса в мое распоряжение был отдан «Запион». Там я устроила ателье и каждое утро работала со своими ученицами, пытаясь их вдохновить на создание танцев, достойных Акрополя. Мой план был подготовить тысячу детей для участия в грандиозных празднествах в честь Диониса на стадионе.

Мы ежедневно отправлялись в Акрополь, и, вспоминая свое первое посещение его в 1904 году, я глубоко волновалась при виде юных тел моих учениц, осуществлявших своими танцами часть моей мечты, взлелеянной шестнадцать лет тому назад. Теперь все словно предвещало возможность устройства школы в Афинах, теперь, когда война была счастливо закончена. Ученицы, приехавшие из Америки с некоторыми неприятными мне привычками и манерами, быстро освободились от них под влиянием голубого неба Афин, вдохновляющих гор и моря и великого искусства.

[По прибытии из Америки мои ученицы неприятно удивили меня некоторой аффектацией и маньеризмом, однако скоро растеряли их под сияющим небом Афин под влиянием вдохновения от великолепных видов гор, моря и великого искусства.

Художник Эдвард Штайхен, один из наших товарищей, создал множество прекрасных картин на Акрополе и в театре Диониса, которые смутно предвещали великолепное произведение, которое я мечтала создать в Греции.

Мы обнаружили Копанос в руинах, населенных пастухами со стадами горных коз, но, ничуть этим не смутившись, я решила как можно быстрее расчистить участок и перестроить дом. Работа началась немедленно. Накопившийся за годы мусор был убран, и молодой архитектор взялся за установку дверей, окон и крыши. Мы постелили танцевальный ковер в гостиной с высокими потолками и внесли рояль. Каждый вечер, с видом на великолепный закат за Акрополем, рассеивающий мягкие пурпурные и золотистые лучи над морем, мой Архангел играл нам великолепную и вдохновляющую музыку – Баха, Бетховена, Вагнера, Листа. В ночной прохладе мы все опоясывали лоб венками из прекрасных белых цветов жасмина, которые афинские юноши продают на улицах, и спускались в Фалерон поужинать у моря.

Мой Архангел среди этой толпы девушек, увенчанных цветами, напоминал Парсифаля в саду Кундри, однако я начала замечать новое выражение в его глазах, которое говорило скорее о земном, чем о небесном. Наша любовь виделась мне столь сильной в своей интеллектуальной и духовной стойкости, что прошло некоторое время, прежде чем до меня дошла истина: его сияющие крылья превратились в две пылкие руки, способные обнять и удержать тело дриады. Весь мой опыт не помог мне, и это стало для меня ужасным потрясением. С тех пор мною овладела тревожная, страшная боль, и помимо моей воли я стала наблюдать за признаками их растущей любви с чувством, которое, к моему ужасу, иногда пробуждало во мне демона, пылающего жаждой убийства.]

Однажды вечером, при заходе солнца, когда мой Архангел, все более и более принимавший человеческий облик, заканчивал марш из «Гибели богов» и последние аккорды замирали в воздухе, точно растворяясь в огненных лучах, откликались эхом на Гиметтусе и тонули в море, я внезапно подметила встречу двух взоров, одинаково горевших в огненном закате. Меня охватил такой бурный порыв ярости, что я испугалась. Я ушла из дому и всю ночь бродила по холмам Гиметтуса во власти безумного отчаяния. Конечно, и прежде в моей жизни меня посещала ревность, чудовище с зелеными глазами, клыки которого причиняют такую нестерпимую боль, но никогда еще мною не обуревала такая бешеная страсть, как в этот раз. Я любила и в то же время ненавидела их обоих. Теперь я понимала тех несчастных, которые убивают возлюбленного, толкаемые на преступление невыразимыми муками ревности. Больше того, я им сочувствовала. Чтобы избежать такой беды, я повела небольшую группу своих учениц и своего друга Эдуарда Штейхена по замечательной дороге мимо древних Фив в Халкис, где увидела те самые золотые пески, на которых, по преданию, танцевали девушки Эвбеи в честь рокового брака Ифигении.