Страница 16 из 80
— Ах… — тихо произносит она, откладывая книгу в сторону, достаточно деликатно, чтобы не указывать прямо на то, что я, возможно, не умею читать. — Эта книга всё равно ужасно скучная. Тогда лучше расскажите мне какую-нибудь историю. Уверена, у вас их немало. — На её губах снова появляется слабая, почти незаметная улыбка. — Судя по всему, за шутки вам чаще бросают в голову овощами.
Я рассказал бы ей любую историю, какую она только пожелает, лишь бы она продолжала говорить. Её слова остаются во мне, оседая где-то глубоко в груди.
Тёплые. Болезненные. В них одновременно звучат приказ и признание.
Да я бы целыми днями просто слушал её прекрасный голос.
Я снимаю колпак, провожу рукой по растрёпанным волосам и киваю.
Я знаю, каково это — хотеть исчезнуть.
И знаю, что порой единственное лекарство от мира, который так упорно остаётся жестоким, — это человек, готовый честно сказать, насколько этот мир ужасен… и всё равно заставить тебя над ним смеяться.
Я присаживаюсь перед ней на корточки, опираясь предплечьями о колени. Не осмеливаясь занять место на ступенях возвышения.
— Хорошо, — говорю я и ненадолго задумываюсь.
Потом невольно усмехаюсь, вспомнив, как однажды Камми умудрилась объявить войну вороне.
— У моей младшей сестры была лента, — начинаю я. — Красная. Она каждый день вплетала её в волосы. Любила читать под нашим боярышником, и как-то раз на ветку прямо над ней уселась ворона. Огромная, зараза.
Я наклоняюсь вперёд и жестами показываю, как это крылатое чудовище камнем рухнуло вниз и попыталось стащить у моей сестры ленту.
Серавин наблюдает за мной. Её большие тёмные глаза становятся удивительно мягкими.
Я рассказываю, как Камми прибежала ко мне в поле, возмущённо ругаясь на эту дьявольскую ворону, укравшую её ленту. Как я пообещал купить ей новую, но такой вариант её совершенно не устроил.
Она объявила вороне войну.
На этот раз с губ принцессы срывается что-то между удивлённым вздохом и смешком.
— Следующие два дня она раскладывала хлебные корки на столбе у забора, — продолжаю я. — Я сказал ей, что она всего лишь подкармливает собственного вора. Но Камми заявила, что ведёт переговоры. К концу недели ворона съела весь хлеб… зато оставила на столбе пуговицу.
На мгновение я замолкаю. Воспоминание снова болезненно отдаётся в груди.
— Ленту она так и не вернула, но эту пуговицу Камми потом каждый день носила в кармане.
Принцесса не смеётся.
Но её улыбка становится такой тёплой, пока её тёмные глаза следят за моим лицом, за моими руками, за тем, как я жестикулирую во время рассказа.
— А вы знаете, что потом стало с той вороной? — спрашивает она с неподдельным интересом.
Я провожу рукой по волосам и снова надеваю шутовской колпак.
— Могу только гадать, — отвечаю я, а затем встречаюсь с ней взглядом. — Мне хочется верить, что она до сих пор где-то летает… с лентой моей сестры… и красный шёлк тянется за ней между деревьями.
По её тонкой шее медленно скользит судорожный глоток. Глаза начинают влажно блестеть, не отрываясь от моих.
И её прекрасная улыбка пронзает меня насквозь.
В другом конце зала король наконец отрывается от своих карт. Его цепкий взгляд оценивающе скользит по улыбающейся принцессе. Я жду, что его лицо озарится удовлетворением.
Но вместо этого вижу другое. Что-то острое. Какую-то пустоту за его глазами. Жажду. Голод.
Он приподнимает в мою сторону кубок, одобрительно кивнув подбородком. И всё же за холодом его глаз скрывается нечто угрожающее.
Я склоняю перед ним голову.
Прежде чем уйти от принцессы Серавин, я украдкой подмигиваю ей. Она слишком быстро отводит взгляд к своей служанке. Настолько быстро, что, казалось бы, могла этого и не заметить…
И всё же, клянусь богами, я вижу, как её щёки заливает лёгкий румянец.
От этого сердце начинает биться быстрее. Опасно быстро. Будто подталкивая меня к одной очень плохой идее. Но что такое плохая идея для человека, который уже ходит среди живых мертвецом?
У меня бывали и похуже.