Страница 15 из 80
Но альтернатива — быть вышвырнутым из дворца. Или кое-что похуже.
А если случится хоть что-то из этого, то я уже никогда не всажу клинок в короля Алдрика.
Поэтому я поправляю этот нелепый шутовской колпак, морщусь от звона бубенцов и отправляюсь в путь.
Большой зал совсем не похож на тронный. Здесь меньше людей. Здесь тише. Придворных немного, и те стоят небольшими группами, негромко переговариваясь за вином и угощениями. Сквозь высокие арочные окна льётся солнечный свет, длинными золотыми столбами пронизывая зал так, что кружащиеся в воздухе пылинки кажутся священными.
И тут я вижу её.
Принцесса Серавин сидит в кресле с высокой спинкой у окна. Оно кажется менее официальным благодаря мягким подушкам и стоит так, чтобы ловить солнечный свет. Её тёмные волосы прямым шёлковым полотном ниспадают на одно плечо. На коленях у неё раскрыта книга.
Король находится в другом конце зала, за длинным деревянным столом вместе со своими советниками. Перед ними разложены карты, а его кубок уже наполовину пуст, хотя ещё не миновал полдень. Заметив меня, он резко выпрямляется. Его цепкий взгляд скользит по моему чистому шутовскому костюму, и уголок губ едва заметно изгибается. Я не могу понять, одобрение это или презрение, отчего крепче стискиваю челюсти.
Он вновь переводит расчётливый взгляд на карты и небрежно взмахивает рукой — нетерпеливый жест, приказ заняться тем, ради чего я здесь.
Рассмешить для него его печальную принцессу.
Я неторопливо подхожу к ней. Сегодня мои сапоги чистые. Их отскрёб какой-то слуга, и это кажется ещё одним предательством. Хотя сейчас мне трудно ненавидеть себя за это, потому что я подхожу достаточно близко, чтобы различить лёгкий изгиб её губ.
Боги…
Она прекрасна.
Богиня из другого мира. Неземная.
Уверен, её создали сами боги.
Чёртовы бубенцы возвещают о моём появлении раздражающим звоном, и она отрывает взгляд от книги.
И это чувство снова накрывает меня.
Непостижимое. Всепоглощающее. Пугающее.
Пол уходит из-под ног. Земное притяжение перестаёт существовать. Весь мир вдруг начинает крениться в её сторону.
— Ваше Высочество, — говорю я и тут же тихо чертыхаюсь себе под нос. — Простите, я забыл. Мне нельзя…
Я осекаюсь и низко кланяюсь.
Поклон выходит неуклюжим, а громкое бренчание бубенцов вызывает почти непреодолимое желание сорвать этот колпак к чёртовой матери. Но когда я выпрямляюсь и осмеливаюсь снова встретиться с ней взглядом, замечаю, что уголок её губ приподнялся ещё совсем немного.
И от этого в груди становится мучительно тесно.
— Чего именно вам нельзя? — спрашивает она.
Услышав её голос…
Семь преисподних.
Какой же у неё прекрасный голос. Низкий. Осторожный.
Будто каждое слово она сначала взвешивает и лишь потом позволяет ему сорваться с губ.
Я слышу её впервые.
И этот голос с такой силой ударяет куда-то за грудиной, что у меня перехватывает дыхание.
Я качаю головой, пытаясь вспомнить, что собирался сказать. Потом, быстро покосившись на распорядителя, отвечаю:
— Мне сказали, что я не имею права обращаться к вам первым, если только вы сами не заговорите со мной, Ваше Высочество.
Она едва заметно склоняет голову набок, с любопытством изучая меня.
— Разве это не создаёт небольшую проблему? — спрашивает она. — Ведь чтобы показать своё представление, вам придётся разговаривать со мной.
Я тру затылок, сдерживая улыбку.
— Именно так, Ваше Высочество. — Я сглатываю и осмеливаюсь сделать шаг вперёд. — Или я могу просто стоять здесь, если вам больше по душе зрелище человека в плохо сидящем костюме, медленно умирающего от унижения. — Я пожимаю плечами. — Это тоже возможный вариант.
Она молча смотрит на меня.
Её тёмные глаза не отрываются от моих, оставаясь совершенно непроницаемыми.
Потом её губы едва заметно трогает улыбка.
— Вам разрешается обращаться ко мне, шут.
— Рен, — поправляю я. — Просто Рен.
Я нарочно передразниваю страдальческую манеру распорядителя произносить моё имя, и вот оно снова — призрак улыбки касается её губ. Тончайшая трещинка на фарфоровой маске. Крошечная искра тепла среди ледяной меланхолии.
— Рен, — повторяет она.
И от звука собственного имени на её чувственных губах мой пульс подпрыгивает где-то в горле.
Чёрт…
Я бросаю взгляд на короля. Он полностью поглощён картами, что-то показывает советникам своим кубком и не обращает на нас никакого внимания.
Я снова смотрю на неё.
— Вы хотите, чтобы я был смешным, принцесса?
Её тёмная бровь вопросительно изгибается.
— А вы умеете?
У меня вырывается тихий смешок. Я прочищаю горло.
— Полагаю, это ещё предстоит выяснить, — отвечаю я, понизив голос. — Но раз уж я здесь, чтобы служить вам, Ваше Высочество… скажите, чего вы сами хотите от меня больше всего?
Между нами повисает тишина.
Её пальцы крепче сжимают книгу на коленях, и в глубине её глаз что-то меняется.
— С тех пор как я приехала сюда, — тихо произносит она, — никто ни разу не спросил меня, чего хочу я.
Голос звучит спокойно, сдержанно.
Но под этой сдержанностью я слышу едва уловимую дрожь, и у меня сжимается грудь — так резко, что боль кажется почти настоящей.
Стоя здесь, в этом залитом солнцем зале, глядя на девушку, которая носит свою печаль как корону, куда более тяжёлую, чем серебряная диадема у неё на голове, я узнаю этот взгляд.
Так смотрит человек, потерявший всё…
…и от которого всё равно требуют продолжать играть свою роль.
— Что ж… — произношу я, и мой голос звучит гораздо мягче, чем я собирался. — Я спрашиваю.
Она мучительно долго не отводит от меня взгляда. Ни разу не смотрит на мой шрам. А потом наконец опускает глаза на книгу в своих руках.
А я, ангелы небесные, изо всех сил стараюсь смотреть ей в лицо, а не на соблазнительный изгиб её груди, приподнимающей шнурованный лиф платья.
— Тогда заставьте меня забыть, где я нахожусь, шут, — говорит она. — Хотя бы на одно мгновение. Почитайте мне. — Она протягивает мне книгу.
У меня внутри всё обрывается, и я хмурюсь.
Она прикусывает уголок губы, а я изо всех сил стараюсь не смотреть на её рот.