Страница 12 из 80
Он красив той красотой, какой бывает засушенный цветок. Его мёртвые лепестки уже стали хрупкими, но всё ещё хранят память о тех временах, когда были мягкими и яркими.
Его чёрные как смоль волосы спадают на один глаз, пытаясь скрыть шрам от брови до щеки и выбеливший некогда глубокий оттенок радужки. Настоящий бледный призрак в рваном, потрёпанном шутовском костюме, блуждающий по этому залу.
Придворные смотрят на меня с болезненным любопытством. Алдрик смотрит на меня как на свою собственность. А этот ожесточившийся мужчина смотрит так, словно его только что ударили. Будто я со всей силы поразила его прямо в грудь, и он больше не может вдохнуть. Он смотрит на меня с такой бездонной эмоцией, что я узнаю её мгновенно. И узнаю настолько глубоко, что она едва не разбивает вдребезги моё самообладание.
Скорбь.
Она тяжёлая и совсем свежая. Такая скорбь меняет человека изнутри. Я знаю её лицо. Каждое утро вижу его в зеркале, прежде чем служанки приходят, чтобы скрыть его под краской.
Шут — Рен — кланяется. Неуклюже. Слишком поспешно. Вместо весёлого звона его бубенцы издают предсмертное дребезжание. Когда он выпрямляется, его взгляд снова встречается с моим, и я чувствую, как щёки предательски краснеют. Потому что, несмотря на плохо сидящий шутовской наряд и потрёпанный вид, он странно красив. Чётко очерченные, сухие мышцы. Полные губы. Высокие скулы. И этот завораживающий контраст светлого и тёмного глаза.
Когда он открывает рот и начинает рассказывать страннейшую историю о картофелине, угодившей ему в голову, я чувствую, как уголки моих губ дрожат. Один только его низкий голос трогает меня, но ещё сильнее цепляет искренность его слов. Обнажённая, ничем не прикрытая, такая же, как и его взгляд. Она заполняет повисшую в зале тишину, и я чувствую, как что-то трескается у меня под рёбрами.
Губы предают меня ещё сильнее, почти складываясь в улыбку. Я плотно сжимаю их, пытаясь удержаться. Потому что, если я улыбнусь, Алдрик объявит своей и эту улыбку тоже.
Я едва заметно перевожу взгляд туда, где возле каменной колонны стоит Изольда. Моя служанка. Моя тень. Моя подруга. Единственная частичка дома, которую мне позволили взять с собой. Она наблюдает за шутом с выражением удивлённого любопытства, плотно сжав губы. Почувствовав мой взгляд, она насмешливо приподнимает бровь.
Я поспешно отвожу глаза, прежде чем она окончательно заставит меня улыбнуться.
Рен снова кланяется и начинает отступать. Я думаю, что всё кончено, что мне удалось устоять…
Но, Богиня, он спотыкается, тихо выругавшись.
Наступившая следом тишина становится ещё мучительнее. И, прежде чем я успеваю её удержать, с моих губ срывается звонкий, предательский смешок, который разносится эхом по всему залу. Я тут же закрываю рот ладонью.
Но уже слишком поздно.
Это похоже на первый полноценный вдох после двадцати девяти дней, проведённых под водой.
Самодовольный взгляд Алдрика скользит по мне. Победная ухмылка растягивает его губы, а в следующий миг он резко подаётся вперёд и громогласно приказывает выделить шуту покои, накормить его, дать ему всё, чего только пожелает этот дурак. Самого же шута, Рена, поднимают на ноги и ведут к выходу.
Он оборачивается лишь однажды.
Наши взгляды встречаются через весь тронный зал. На одно короткое мгновение маска соскальзывает, и на моих губах появляется едва заметная улыбка. Может быть, моя слабость подарит этому человеку хоть какую-то надежду.
Потом я снова прячу её. Складываю руки на коленях. И перевожу взгляд на дальнюю стену.
Рука короля снова ложится мне на колено. Он говорит о празднике, о новых увеселениях и вине. Я позволяю его словам проходить сквозь меня, словно воде сквозь камень, не испытывая ничего.
И всё же под моей внешней невозмутимостью что-то изменилось. Что-то маленькое и опасное, словно первая тонкая трещина в плотине.
Позже вечером Изольда приходит ко мне в покои.
Она не стучит. Просто появляется так же, как появляется рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось девять, а ей четырнадцать, когда мать назначила её моей служанкой, наставницей и хранительницей. Она — единственный человек в этом дворце, который знает меня настоящую.
Закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней, скрестив руки на груди. На её красивом лице невозможно ничего прочитать.
— Во имя Богини, что это сейчас было, Серавин? — спрашивает она.
Я сижу перед туалетным столиком, вынимая шпильки из волос.
— Он застал меня врасплох.
— Ты была очарована, — обвиняет она.
Будь она неладна за то, что знает меня так хорошо. За то, что умеет читать меня насквозь.
— Посмотри на себя, — говорит она, подходя ближе. — Ты до сих пор краснеешь.
В зеркале я встречаюсь с её большими глазами. Изольда красива: высокие скулы, длинные каштаново-рыжие волосы. Её губы сжимаются в тонкую линию. Она уже готова опровергнуть любую ложь, которую я сейчас попытаюсь придумать.
— Он был очень забавным, — говорит она, словно протягивая мне спасительную руку.
Она тоже носит свою преданность, как клинок и является самым близким, что у меня осталось от дома в этой позолоченной тюрьме. И сейчас Изольда даёт мне безопасное место. Маленький островок свободы.
— Он был грязным, — отвечаю я, вытаскивая из волос ещё одну шпильку. — И вовсе не настоящим шутом.
— Вот именно это и любопытно. Разве нет? — Она подходит ко мне. — Должно быть, он совсем отчаялся, раз осмелился предстать перед всем двором, перед самим королём, не подготовив никакого номера.
Я крепко сжимаю шпильку. Костяшки пальцев белеют.
— Несомненно, это вина короля.
Она забирает шпильку у меня из руки и принимается вынимать остальные из моих волос с той лёгкостью, с какой расплетает их с самого моего детства. Её пальцы мягко скользят по тёмным прядям, несмотря на всю остроту её языка.
— Король жесток, — искренне соглашается она. — Ненавижу, что ты оказалась здесь, Сера, и то, что тебе приходится через это проходить.
Семья называет меня Серой. Это имя принадлежит той девушке, которой я была до приезда сюда. Оно падает в меня, словно камень в неглубокий пруд. Я наблюдаю, как круги расходятся по моему отражению.
— Я подготовила белладонну, — почти шёпотом говорит она, легко проводя пальцами по моим волосам. — Будешь принимать её по ночам, прямо перед тем, как идти к нему, и тебе будет казаться, будто разум где-то далеко. — Её руки замирают. — Ты ничего не запомнишь.