Страница 11 из 80
Глава 3
Серавин
Я не улыбалась уже двадцать девять дней.
Я знаю это, потому что считаю. Каждое утро, прежде чем служанки приходят, чтобы облачить меня в шелка и накрасить, я добавляю ещё одну отметку к зарубкам, которые тайком выцарапываю на деревянной стенке своего шкафа.
Маленький, личный бунт. Я начала его в тот самый день, когда король при нашей первой встрече едва ли не приказал мне одарить его прекрасной улыбкой.
Тогда же я решила, что никогда не уступлю его желаниям.
Прошло двадцать девять дней с тех пор, как я покинула дом. С тех пор, как мать прижалась губами к моему лбу во дворе нашей крепости. Её руки дрожали, но голос оставался твёрдым.
— Ты не жертва, — сказала она, хотя мы обе знали правду. — Ты клинок. А клинки не плачут.
Я тоже не плакала. Этим мать могла бы гордиться.
Теперь король Алдрик сделал своей личной целью развеселить свою печальную принцессу.
Не знаю, что злит его сильнее: то, что я отказываю ему в такой простой вещи, как улыбка, или то, что я вообще отказываю ему.
Было бы ложью сказать, что король непривлекателен. Внешне — да. С волосами настолько светлыми, что под тяжёлой золотой короной они кажутся белыми, и глазами цвета чистого моря, он красив, как алебастровые статуи, украшающие его богатое королевство.
Но именно то, что скрывается за этой поразительной внешностью, омрачает её. В этих бледных глазах, обрамлённых тёмными тенями, нет ни капли света. Лишь расчётливый взгляд, от которого у меня стынет кровь.
Я невольно вздрагиваю, когда прохладный воздух тронного зала касается моей кожи. Чтобы чем-то занять руки, поправляю на голове корону из серебра и аметистов — фамильную реликвию Тернового двора. Я чувствую на себе взгляд Алдрика, скользящий по мне, хотя сам он, кажется, продолжает смотреть вперёд.
С самого рассвета через этот зал один за другим проходят шуты всех мастей. Жонглёры, акробаты, артисты с дрессированными животными. Каждый входит сюда с чрезмерной самоуверенностью и уходит разочарованным. Некоторые остаются в ярости лишь потому, что не сумели добиться от меня и тени улыбки.
Словно мои улыбки, мой смех принадлежат им ничуть не меньше, чем королю. Словно я всего лишь украшение в музыкальной шкатулке, которое стоит завести, чтобы оно ожило и начало развлекать их.
Я не сломлена.
Я скорблю.
По своему дому. По жизни, которую мне пришлось оставить позади. По жизни, которую я хотела для себя. По той девушке, которую я оставила стоять во дворе.
Когда выражение моего лица остаётся таким же бесстрастным, очередной шут покидает тронный зал, опустив голову.
Сильная рука Алдрика ложится мне на колено, пока он наклоняется ближе.
— Возможно, следующий, любовь моя.
Я не его любовь.
Я его покупка.
Моё владение — Тренмер, резиденция Тернового двора, чей чёрный замок Вассал стоит ещё с тех времён, когда у королевств даже не было названий, — умирает. И умирает уже дольше, чем я живу на этом свете. Рудники иссякли ещё два поколения назад, а культуры, которыми пытались их заменить, так и не прижились в нашей земле. Наша земля прекрасна, но бесплодна. Белладонна, волчий аконит и паслён растут на ней с удивительным упорством, но пшеница не растёт. Наш народ голодает. Наши стены рассыпаются. И тёмное ремесло, которое когда-то заставляло трепетать перед нашим именем все королевства, теперь единственное, что ещё поддерживает огонь в главном зале нашего замка.
Король Алдрик Крейвенхолтский предложил моему отцу целое состояние. Выкуп за невесту. Без приданного. Столько золота, что его хватило бы кормить Тренмер целое десятилетие. Взамен он хотел лишь одного.
Меня. Молодую жену, которая родит ему наследника. Трофей, который можно выставлять напоказ перед своим двором.
Когда отец рассказывал мне об этом, он плакал. Но всё равно поставил свою подпись под брачным договором. Мать же даже не нахмурилась. Она взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала:
— Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, что течёт в твоей крови, дочь Морришан. Этот король думает, что покупает себе невесту — вещь, которой сможет владеть. Твой отец выплачивает старый долг. Но Вэльстром даже не подозревает, что впускает в свой дом змею.
Отец продал меня, чтобы расплатиться с долгом, которому уже несколько столетий.
Мать превратила сделку в оружие.
А где-то ещё глубже, в самой почве, где укоренено древнее ремесло Тернового двора, скрывается обещание, которое моя мать дала Морришан задолго до моего рождения. Она не называла его вслух, но никогда не переставала мне о нём напоминать.
Я ношу её слова в себе, словно второй позвоночник. В те дни, когда руки короля ложатся мне на талию, когда его дыхание касается моей шеи, когда его низкий голос произносит моё имя так, словно ему принадлежит каждый его слог, я повторяю про себя её слова.
Клинки не плачут.
Клинок точится, пока ждёт часа, когда окажется там, где ему предназначено быть.
Я уже думаю, что этот день наконец подходит к концу, когда в зал входит ещё один дурак. Я почти не утруждаю себя тем, чтобы поднять взгляд.
Распорядитель с запинкой объявляет:
— Просто Рен. Э-э… шут.
Что-то в этой заминке заставляет меня посмотреть в центр тронного зала.
И сердце на миг сбивается с ритма.
Богиня…
В этом шуте неправильно всё.
Костюм сидит на нём как попало. Бубенцы потускнели. Он высокий, но исхудалый, и движется с тихой яростью, как человек, который идёт в бой, заранее не рассчитывая выйти из него победителем.
Его сапоги перепачканы грязью, и он оставляет следы на каменном полу. По тому, как напряжён его подбородок, я понимаю, что он этого либо не замечает, либо ему всё равно.
Он пришёл меня рассмешить? Нет. Что-то здесь не так. Что-то не так с ним.
И я невольно задаюсь вопросом, зачем он пришёл сюда на самом деле.
На такие вопросы я всегда отвечаю одинаково, доверяясь тому дополнительному чувству, что живёт где-то под моей кожей. Так же, как я чувствую приближение грозы по металлическому привкусу озона в воздухе. Или понимаю, что растение ядовито, едва коснувшись его листьев.
Мать называет это Даром.
Тем, что женщины Тернового двора носят в своей крови.
И сейчас этот тихий гул под моей кожей предупреждает, что этот человек вошёл в тронный зал, неся с собой нечто гораздо более тяжёлое, чем шутка.
Он подходит к возвышению, не отрывая потухшего взгляда от пола, а потом смотрит на меня. И сила этого взгляда пронзает меня до самого костного мозга.