Страница 13 из 80
Она умолкает. Наши взгляды встречаются в зеркале, и всё понятно без слов. Безмолвный язык женщин, которые слишком долго хранили общие тайны.
Я с трудом сглатываю.
— Спасибо, Изольда, — тихо произношу я.
Я уже принимаю настойку, чтобы не понести от него ребёнка. Это всего лишь мера предосторожности.
Она целует меня в макушку.
— Твоя мать велела бы тебе сидеть ровнее.
Из груди вырывается тихий смешок.
— Моя мать велела мне быть клинком.
Изольда понимающе качает головой.
— Ах, клинок, который смеётся над бродячими шутами, начинает терять свою остроту.
Рен,
— думаю я.
Так его зовут.
И ещё одна улыбка невольно касается моих губ.
— Повторяю тебе, это вышло само собой.
— Ну, конечно. Хотя он довольно хорош собой, — замечает она, лукаво подмигнув.
Я чувствую, как щёки снова вспыхивают.
— Не заметила.
— Лгунья.
Она возвращается к моим волосам.
— Худой, как бездомный пёс, и вдвое более дикий. Но кости у него что надо. Ох, уверена, и с остальными костями у него тоже всё очень даже…
Я в ужасе шлёпаю её по руке.
— Изольда…
— А глаза… Один тёмный, другой светлый, да ещё этот шрам. Такой опасный взгляд. Покров Нитеры… — Она осекается и тут же выпрямляется. — Но ты ведь этого, конечно же, не заметила.
— Не заметила.
И не должна была.
Я здесь только ради одной цели.
— По крайней мере, теперь тебе будет чем скоротать время, — говорит она. — Ежедневные представления, чтобы хоть немного себя развлечь. В этом ведь нет ничего плохого.
Её слова напоминают мне, что именно этим теперь и станет шут. Каждый день он будет обязан заставлять меня улыбаться. Смеяться.
Мой собственный придворный шут.
Изольда какое-то время внимательно смотрит на меня. Потом кладёт последнюю шпильку на туалетный столик и опускает руки мне на плечи. Её хватка крепкая. Уверенная. Возвращающая меня к реальности.
— Только будь осторожна, Сера, — говорит она. — В этом человеке слишком много боли. Его шрамы сами об этом рассказывают. А такая боль делает мужчин безрассудными. — Она ненадолго замолкает. — А у тебя, девочка моя, сердце твоей матери. А значит, ты обязательно попытаешься его спасти. — Она крепче сжимает мои плечи. — Но тебя посылали сюда не за этим.
Она уходит, больше ничего не сказав, тихо щёлкнув дверью.
Я остаюсь сидеть в тишине своих покоев. Тёмные волосы свободно лежат на плечах, руки покоятся на коленях. За высоким арочным окном последние отблески дня медленно истекают с неба, окрашивая дворцовые сады в цвет старого синяка.
И я думаю о шуте. О его одном светлом глазе и втором — полном глубины. О скорби, которую я увидела в них. О шраме, говорящем о боли и насилии. О том, как его сорванный голос прозвучал правдой посреди двора, построенного на лжи. Я думаю о его руках, дрожавших, когда он кланялся. О том, как он смотрел на меня, будто я настоящая.
Я открываю маленький ящик туалетного столика и достаю тонкую металлическую пластинку, которой веду счёт. Прижимаю её к дереву шкафа и перечёркиваю двадцать девять зарубок.
Двадцать девять дней, перечёркнутые дураком с бубенцами.
На мгновение замираю, прежде чем выцарапать под ними новую черту.
Завтра я не дрогну.
Я буду молчалива, как белладонна, растущая в моём тайном саду.
Клинки не плачут.
И принцесса не станет улыбаться жестокому королю, которого поклялась убить.