Голод

Передо мной была не та рыхлая китайская жестянка, которую можно вскрыть консервным ножом. Дверь основательная, массивная, породистая, утопленная в коробку глубоко и плотно. Стальные накладки на замках — а их было два, сувальдный и цилиндровый, — выглядели внушительно. Тяжелая матовая ручка не люфтила. Бронированный глазок равнодушно взирал на меня черным зрачком. Человек, поставивший эту преграду, не просто закрывал квартиру, он строил свой личный бункер посреди панельного муравейника, отделяя себя от внешнего мира толстым слоем стали. А теперь на пороге стоял я, гадая, как теперь мне проникнуть внутрь. С первого взгляда стало ясно, что сжатый в потной руке ломик, мне не поможет.

Я вспомнил жизнелюбивую, громогласную натуру дяди Серёжи. У него была манера вести себя так, словно весь мир ему задолжал. Он не боялся соседей, жил на широкую ногу и, казалось, что этим отгонял любую беду. Окна его квартиры выделялись мощными решётками — не от воров. Их он как раз не боялся. Думаю, что он поставил решётки из-за своей основательности. Если у кого в этом доме и были стволы и сейф, забитый патронами, то только у него.

Прислонился ухом к холодному металлу двери, стараясь не касаться щекой грязной поверхности. Слушал долго, до звона в ушах, пока не начал различать собственный пульс. Ни звука. Ни шарканья, ни сиплого дыхания. Только гробовая тишина.

Она могла означать, что квартира пуста. Или что внутри, затаившись, стоит жрун, как тот, на третьем этаже. Главным было то, что за этой стальной преградой лежат сокровища — оружие, сейф. Есть там мёртвый хозяин, который уже никогда не откроет, или там пусто значения не имело. Нужно было входить.

Отстранившись, я посмотрел на Дашу. Она вжалась в стену за моей спиной и поочерёдно гипнотизировала взглядом, полным надежды и страха, то дверь, то меня.

— Сначала слушаем, — шепнул я жёстко, без тени сочувствия. — Потом действуем.

Она кивнула, судорожно сглотнув, подавляя готовый вырваться нервный вздох.

Я снова прижался к металлу. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как оседает пыль. Отрицательно качнул головой, давая понять, что первая фаза завершена. Даша застыла, словно приклеенная к стене.

Ухватился за ручку. Дёрнул. Бесполезно. Эта дверь не чета хлипким китайским поделкам с верхних этажей. Тяжёлая, монолитная, она держала оборону на совесть.

Я отпустил ручку и шагнул к почтовым ящикам. Старые, облупленные, с перекошенными дверцами, они висели немым укором коммунальщикам. Вспомнил, как дядя Серёжа, бывало, прятал ключи за своим ящиком — для приходящей уборщицы. В мирное время это казалось барской блажью, небрежным жестом богатого человека. Сейчас эта привычка могла отделить жизнь от смерти, позволив нам войти тихо, не перебудив весь подъезд грохотом взлома.

Присел на корточки, чтобы не маячить в пролёте, и двумя пальцами осторожно подцепил край ящика. Металл скрипнул, будто жалуясь. Я замер, превратившись в слух. Ничего не было слышно. Только моё собственное дыхание и прерывистый, еле слышный вдох Даши за спиной.

Отжал дверцу чуть сильнее, просунул руку в щель. Пальцы нашарили холодную связку. Есть! Медленно, стараясь не звякнуть, вытянул добычу. Крепко сжал ключи в кулаке, гася предательский звон.

Снова знак Даше, чтобы вела себя тихо.

Она не шелохнулась, лишь плечи её дрогнули, выдавая напряжение.

Я подошёл к двери. Ключ вошёл в скважину мягко, словно домой вернулся. Поворот. Сухой, аккуратный щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Я не спешил. Прижал щит плотнее к корпусу, перехватил монтировку поудобнее, готовый бить первым, не дожидаясь приглашения.

Потянул ручку на себя, молясь, чтобы дверь не скрипнула.

Всё случилось в одно мгновение, сжавшееся до удара сердца.

Дверь не подалась мягко, она распахнулась рывком, будто её вышибли изнутри тараном. На пороге возник дядя Серёжа!

Здоровенный детина, косой сажень в плечах. Военная форма висела на нём грязными лохмотьями, словно шкура с чужого плеча. Лицо превратилось в кровавое месиво. Вместо рта зияла рваная дыра, губы отсутствовали, обнажая дёсны и зубы. Щека свисала лоскутом, под которым судорожно дёргалась челюсть. Он хрипел и булькал, захлебываясь собственной кровью и слизью. И запах... От него несло духом разложения, тем невыносимым смрадом, когда человек перестаёт быть человеком и становится ходячим мясным големом.

За его спиной, в полумраке коридора, маячили ещё две тени. И они уже быстро и целеустремлённо двигались в мою сторону.

Дядя Серёжа врезался в меня всем весом, сбивая с ног. Я пошатнулся, пятка скользнула по бетонной крошке, щит скрежетнул о косяк. В голове пронеслось: упаду — конец. Сожрут, не успею и пикнуть.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я выставил щит, принимая удар, и вслепую махнул монтировкой снизу вверх, метя в голову. Металл глухо тюкнул о кость, словно по сырому полену. Дядя Серёжа дёрнулся, но напор не ослабил. Его пальцы, скрюченные и сильные, вцепились в край моего щита, пытаясь вывернуть мне руку.

Краем глаза я выхватил Дашу. Она стояла в двух шагах, оцепеневшая, с расширенными от ужаса глазами. У неё был один шанс, одно действие, которое могло спасти нас обоих: толкнуть, сбить тварь с равновесия, выиграть мне секунду.

— Даша! — заорал я, срывая горло. — Толкни его! Помоги! Я справлюсь, только дай момент!

Она вздрогнула, словно от удара током. И тут я увидел, как её лицо исказилось в жуткой, бессмысленной гримасе. Не страх, не решимость, а какая-то кривая, безумная полуулыбка человека, у которого выбило пробки в голове.

А потом она развернулась и рванула.

И ладно бы испугалась и побежал наверх, так нет же — в квартиру. Прямо в раскрытую пасть ловушки. В коридор, навстречу теням заражённых.

— Стой, дура! — мой крик захлебнулся хрипом. — Куда?! Стой!

Она даже не обернулась. Лишь мелькнула спина, да эта проклятая улыбка осталась отпечатком на сетчатке.

Дядя Серёжа снова дёрнул щит на себя, ремни врезались в предплечье до боли. Те двое из коридора были уже рядом. Я слышал их топот, тяжёлое дыхание, чувствовал, как сгущается воздух. Смерть была близко, и она пахла гнильём.

Входить внутрь было нельзя. Переступить порог означало подписать себе приговор, ибо там, в тесном коридоре, их было трое, и они ждали меня, как пауки муху. Снаружи, на лестничной клетке, у меня оставалась хотя бы иллюзия пространства.