Голод

Я действовал не как герой, а как загнанная крыса — грязно, быстро, повинуясь лишь инстинкту выживания. Короткий шаг в сторону, щит под углом, чтобы сбросить захват, и одновременно — удар монтировкой. Я метил не в лоб, где кость тверда как камень, а в висок, в то предательски тонкое место, в котором мозг едва прикрыт кожей. Удар вышел тяжёлым, сухим. Металл вошёл в кость с омерзительным хрустом, и я почувствовал, как железная хватка дяди Серёжи на мгновение ослабла, словно в кукле перерезали нитки.

Этой доли секунды мне хватило.

Я ударил снова. Туда же. Жестоко и расчётливо, вкладывая в движение весь свой ужас и отчаяние.

Череп треснул. И нет, в этом ничего кинематографичного не было — просто глухой звук лопнувшего чугуна, по которому ударили кувалдой. Кость разошлась, и из этой чёрной, кровавой щели выкатилось нечто невозможное.

Маленькое, круглое, оранжевое, как капля раскалённой лавы или глаз неведомого зверя, застывший в стекле. Размером с пилюлю, эта штука мерцала во мраке подъезда собственным, злым светом, словно была не предметом, а вырванным куском чужой души.

Оно вылетело из расколотой головы и устремилось прямо мне в лицо.

Я даже не успел осознать, как это случилось. В тот миг я судорожно хватал ртом воздух, силясь оттолкнуться, и эта дрянь влетела мне между зубов.

Поперхнулся, горло спазматически сжалось. Хотел выплюнуть, избавиться от инородного тела, но рефлекс сработал против меня. Язык прижался к нёбу, кадык дёрнулся, и я проглотил.

Тепло ударило в желудок мгновенно. Это было похоже на глоток чистого спирта или расплавленного свинца — не жар, а тяжёлое, расползающееся ощущение, будто проглотил тлеющий уголь, который не желал остывать, прожигая меня изнутри.

Но времени ужаснуться у меня не было.

Второй мертвец уже навалился на меня. Он не стал биться о щит, как его предшественник. Он ухватил меня за плечо, за ткань куртки, и дёрнул вниз с такой тупой, неумолимой силой, словно хотел впечатать в бетон. Третий вцепился в мою правую руку, что сжимала монтировку. Пальцы у него были твёрдые и холодные, как стальные крючья. Я почувствовал, как он выворачивает мне кисть, заставляя мышцы трещать от напряжения.

Я ударил монтировкой назад, вслепую, наугад. Попал во что-то податливое, услышал хрип, но хватка не ослабла.

И в этот момент мне порвали горло.

Не укусили — именно рванули. Резко, с холодной жестокостью.

Я почувствовал, как горячая волна хлынула на грудь, как воздух перестал поступать в лёгкие, превратившись в мокрый, булькающий пузырь. В глазах потемнело. Я попытался вдохнуть, но вдох стал кашлем, а кашлять было нечем — трахея превратилась в разодранные лохмотья.

Рука с монтировкой дёрнулась в последний раз, и я понял, что она мне больше не принадлежит. Третий враг ломал её в локте, деловито и просто, как ломают сухую ветку. Раздался хруст — страшный, костяной звук, от которого в мозгу вспыхнула белая вспышка, затмившая зрение. Руку отрывали.

Боль была не такой, как принято описывать в книгах. Даже не острой, а всепоглощающей, абсолютной, такой огромной, что сознание начало гаснуть, спасая себя от безумия.

Я ещё пытался сопротивляться, но тело уже дёргалось в агонии. Мир сузился до одного кошмарного факта. Меня рвали на части. Меня разбирали на куски мяса.

Последнее, что выхватил гаснущий взгляд — щербатый бетон у порога, край моего щита, скользящий по грязному полу, и чья-то разверзнутая пасть, нависшая над моим лицом, чтобы заглушить свет окончательно.

Тьма накрыла меня, как могильная плита.

* * * * *

Я подскочил на кровати, и крик вырвался из меня сам собой:

— НЕТ!

Горло сжало спазмом, вопль сорвался в сиплый хрип, и я тут же, повинуясь инстинкту, зажал себе рот ладонью. Звук в этом проклятом мире — это приговор. Я сидел, вытаращив глаза в вязкую темноту, и лихорадочно ощупывал себя дрожащими руками, не веря собственным ощущениям.

Шея. Кожа целая, гладкая. Пульс бьётся бешено, но ровно.

Руки. Обе на месте. Пальцы сжимаются и разжимаются. Кости целы.

Грудь вздымается, жадно ловя воздух.

Я дышал рвано, с присвистом, и мне казалось, что фантомная боль до сих пор жжёт горло, что я чувствую чужие зубы на своей коже. Сердце колотилось так, что удары отдавались в висках набатом.

— Что... — прошептал я в пустоту, глотая вязкую слюну. — Что, чёрт возьми, это было?

Я сел, прижав ладонь ко рту, и ждал, пока удары сердца перестанет отдаваться в висках. Втянул воздух, задержал в лёгких, выдохнул медленно, через зубы. Дыхание выровнялось, но внутри всё ещё тряслось. Мелкая, противная дрожь угнездилась где-то под рёбрами и не желала покидать тело.

Провёл пальцами по шее снова, нащупывая вены, трахею, щитовидку. Кожа была целой, сухой, без следов зубов или разрывов. Никакой крови или липкой влаги. Только холодный пот на затылке и под мышками, который теперь остывал и заставлял ёжиться.

Я опустил руки на колени и уставился в темноту перед собой. Глаза уже привыкли к полумраку — из-под шторы сочился сизый рассветный свет. Я видел очертания мебели. Спинка стула, край стола, тень от шкафа. Всё стояло на своих местах. Всё было привычно.

Значит, я здесь. В своей квартире. На своей кровати.

Но я же только что был на площадке первого этажа. Чувствовал хватку на горле. Слышал хруст своей кости. Видел, как Даша разворачивается и бежит внутрь квартиры, к тем двоим. Видел её лицо изломанное странной улыбкой, как будто у неё не все валеты в колоде.

И светящуюся штуку. Ту самую, что выкатилась из треснувшего черепа дяди Серёжи и попала мне в рот.

Я сглотнул слюну. Горло было сухим, но целым. Никакого постороннего тепла внутри, никакого раскалённого шарика в желудке. Ничего, кроме комка страха и непонимания, застрявшего где-то под грудиной.

Значит, сон? Галлюцинация от переутомления?

Слишком чётко. Слишком последовательно. Я помнил каждый звук, каждый запах — кислый пот, медно-сладкий дух крови, скрежет металла о кость. Помнил вес монтировки в руке и то, как она вошла в череп с этим сухим, ломающимся звуком. Помнил ощущение, когда воздух перестаёт быть воздухом и превращается в мокрый пузырь в разрезанной трахее.

Это не было похоже на сон. В снах нет такой тактильной ясности. В снах не чувствуешь боли на грани отключения сознания.

Поднялся с кровати, ноги были ватными, но держали. Подошёл к окну, раздвинул шторы на сантиметр. За стеклом — тот же с детства знакомый двор. Ничего не изменилось. Никаких следов от падения тел из окна третьего этажа.