Голод

Глава 26

Пусть твари на улице, у подъезда, услышат и уйдут туда, на разведку. Пусть входная дверь подъезда останется нетронутой, хотя бы на эти десять минут, пока мы спускаемся обратно и идём к дяде Серёже за ружьём. Маленькая тактическая хитрость. Может, сработает, а может, нет. Но лучше так, чем никак.

Я закрыл окно, потянув створку вниз, и снова вернулся к тишине квартиры. Теперь на глянцевом полу лёг тёмный, мокрый след от чужого тела, и в воздухе повис слабый, но уже отчётливый медный запах крови. И у меня в голове, поверх усталости, щёлкнуло практическое соображение, что потом мы сюда и вернёмся. Потом, когда будет время и относительная безопасность, заберём еду из этого холодильника. А сейчас... Сейчас дальше по плану.

Перевёл взгляд на Дашу. Она стояла, опёршись ладонью о стену, и делала вид, что держится, что всё что ей надо — просто переводить дух. Но было видно, как она мелко дрожит. Слышал, что у неё дыхание сбилось.

— Замри, — шепнул я, не оборачиваясь. — Слушаем. Если хоть звук — принимаем бой здесь, в прихожей. Дальше не суёмся.

Страх душил её, и чтобы не сорваться в истерику, она попыталась сострить.

— Только копья у тебя нет, мой рыцарь, — выдавила она.

Голос дрожал, грозя рассыпаться на слёзы.

Я скосил глаза на свой щит — фанеру, стянутую ремнями, уже отмеченную свежими царапинами, перевел взгляд на увесистую монтировку в правой руке. Выдохнул носом — коротко, зло.

— Очень смешно, Даша. Обхохочешься. Зато у меня есть гвоздодёр. Насколько он ультимативен, ты видела только что.

Уголки её губ дёрнулись в нервной, изломанной улыбке, но взгляд остался полным ужаса. Я не стал её одергивать. Иногда человеку необходимо сказать глупость, просто чтобы убедиться, что он ещё способен говорить.

— Послушай, — я понизил голос до шелеста, возвращая её в реальность. — Третий этаж это наша база. Буфер. Сверху было тихо, когда мы шли. Значит, там либо пусто, либо все мертвы, либо... они тоже затаились. Поэтому уши держи открытыми. Поняла?

— Поняла, — кивнула она и судорожно глотнула воздух, пытаясь унять дрожь.

Мы замерли у выхода, прислонившись к громоздкому шкафу, торчавшему в коридоре нелепой глыбой. Теперь, когда адреналин схватки схлынул, этот шкаф резал глаз сильнее, чем кровавые разводы на полу. Квартира вокруг была стерильной, «евроремонтной», недорогая мебель из «Икеи», безликое жилище, подготовленное то ли под сдачу, то ли для жизни, которая так и не началась. И посреди этой пластиковой пустоты — советский, тёмный, тяжелый, шкаф, монументальный, как надгробие. Лак на нём помутнел от времени, дверцы закрывались с глухим, окончательным стуком.

Я плечом ощущал его холодный, пыльный бок и думал о странном. Кто-то притащил эту махину сюда, спасая память. Не от бедности, ремонт-то недешёвый. От тоски по прошлому. В таких шкафах уже давно хранят не свои тряпки, а время. Стопки пожелтевших писем, которых никто больше не пишет, альбомы с черно-белыми фото, детские рисунки, приклеенные скотчем к задней стенке. Теперь хозяев нет, память обесценилась, превратилась в труху. Для меня этот шкаф — лишь тактическая точка, баррикада. Если понадобится, я разнесу его в щепки, выломаю дверцы, чтобы завалить проход, и рука не дрогнет. Мерзко было осознавать, как легко во мне умерло уважение к чужой жизни, уступив место голому инстинкту хищника.

За спиной Даша пыталась унять дыхание. Казалось, что я чувствую каждым нервом, как сбивчиво и заполошно колотится девичье сердце. Но страшнее всего была тишина. Подъезд молчал. Гробовое, ватное безмолвие. Не было ни реакции на треск выбиваемой двери, ни отклика на шум борьбы и падение тела в кусты. Тишина была выжидающей.

Мысль настойчиво заворочалась в мозгу. Тот мужик, которого мы только что выкинули в окно... Он ведь слышал нас. Чуял. Но не бросился сразу. Ждал, стоял в темноте комнаты, пока мы не зашли достаточно глубоко, чтобы отрезать путь к отступлению.

Если они научились ждать... Если вместо тупого голода у них появилось терпение охотника, то наши дела плохи. Это меняло правила игры. Значило это только одно, что за любой следующей дверью нас может встретить не безмозглое чудовище, а засада.

Можно открыть дверь, а тебя встретят не в лоб, а сбоку, в узком проходе. От последней мысли похолодел затылок.

Желание иметь оружие накрыло меня с новой силой. В тесноте коридора, где нельзя размахнуться ломом, только тяжелый свинцовый заряд способен отбросить тушу назад, сбить атаку, превратить грудную клетку в кашу. Дать мне ту самую секунду, которая отделяет жизнь от смерти.

Я отлип от шкафа и повернулся к Даше. Лицо моё, должно быть, было жестким, потому что она невольно отшатнулась.

— Идём на первый, — сказал я ровно.

— За оружием? — в её глазах вспыхнул огонек.

На мокром от пота лице проступила торжествующая, почти злая усмешка. Она решила, что победила в нашем споре.

— Да, — отрезал я.

Пусть думает, что убедила меня. Не время объяснять, что мы идём не за душевным покоем, а за инструментом убийства, потому что правила игры изменились пять минут назад.

Приоткрыл дверь, стараясь, чтобы язычок замка ушел в паз бесшумно, и мы выскользнули в подъезд. Снова навалилась густая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах.

Спуск дался тяжело. Я ступал на самый край ступеней, ближе к стене, там, где бетон меньше крошится, контролируя каждый перенос веса. Даша шла след в след, словно моя тень. К ней вернулась собранность, паника уступила место предельной концентрации. Она смотрела только под ноги, повторяя мои движения, не совершая лишних взмахов. Хорошо. Лучше перестраховаться, чем хрустнуть стеклом и выдать себя всему дому.

Пока мы крались, воображение рисовало картины выстрела. Картечь в упор. Я видел, как тело отлетает, видел рваные раны, которые не позволят твари встать. Жестокие фантазии успокаивали нервы и приглушали страх.

На площадке первого этажа я замедлился, почти остановился, превратившись в слух. Ни шороха. Двери квартир стояли немыми стражами. Я подошел к нужной.