Голод

Жрун лежал под ногами тяжёлым, неудобным телом. Я наклонился, перехватил его под подмышки — ткань спортивного костюма была влажной от пота, — и в этот момент он окончательно «отпустил», расслабился с какой-то жуткой, окончательной беспечностью. Голова откинулась назад, шея выгнулась под неестественным углом, будто шарнир сломался. Я рванул сильнее, и тело обмякло окончательно, стало просто грузом.

Мы перевели дыхание. Вернее, я пытался перевести его ровно, а Даша сглотнула с таким усилием, что это было слышно.

— Ты... ты закричал, — прошептала она, и голос у неё дрожал, но в нём уже не было истерики, только упрёк. — Ты сам сказал, что нельзя. Ни звука.

— Знаю, — ответил я, вытирая лоб тыльной стороной руки. На перчатке осталась тёмная влажная полоса. — И я же тебя заткнул. Потому что если бы ты сейчас завизжала, как резаная, сюда бы пришли вообще все, кто остался. Мой крик — нарушение правил. На твой визг — пришли бы все. Разницу чувствуешь?

Она не ответила на риторический вопрос. Вместо этого посмотрела на жруна, на его неестественно вывернутую руку, и потом снова на окно. Мысль зрела в ней медленно, преодолевая дрожь.

— Его надо выкинуть, — сказала она неожиданно, голос стал ниже, твёрже. — Прямо сейчас. Но не к подъездной двери, где мы только что баррикадировались. А с другой стороны. Там кусты под окнами глухие. Пусть зашуршит. Пусть кто-то, кто трётся у входа, услышит шорох с тыла и уйдёт за дом. Отвлечётся хоть ненадолго.

Я посмотрел на неё, немного удивлённый предложением. Она не просто испугалась, а думала. Пусть примитивно и на нерве, пусть это была попытка вернуть себе хоть какой-то контроль над ситуацией — но думала. Анализировала. Предлагала решение, а не жаловалась. В этом поведении напарницы был крошечный, но важный сдвиг.

— Ладно, — согласился я. — Это логично. Берём вместе.

Мы взяли тело за руки и за ноги ноги, подняли. Мужик и при жизни был крупным, а после смерти стал и вовсе неподъёмно тяжёлым, казалось, что его тело вобрало в себя всю тяжесть нашего положения. Оно тянуло вниз, заставляя мышцы спины напрягаться до хруста. Я держал в голове одну мысль — главное не стукнуть им о стену, не задеть ногой стул, не уронить, не устроить в квартире лишнего шума, который отзовётся эхом на лестнице. Мы понесли его, спотыкаясь, обратно в коридор, к окну в детской. Оно открывалось на проветривание, створка шла туго, заедала, но я дёрнул её вверх быстро и тихо, насколько смог, прислушиваясь к скрипу фурнитуры.

Я выглянул на секунду — внизу, под окнами, действительно чернели густые, нестриженые кусты сирени. Выкинули его наружу, стараясь придать телу импульс вперёд, чтобы оно улетело подальше от стены. Снизу, под окнами, зашуршали кусты, затрещали сухие ветки. Тело прошло через ветки с глухим треском и рухнуло на землю с тяжёлым, глухим звуком, как мешок с картошкой. Шум был не самым громким, но в наступившей нынешней тишине прозвучал вполне отчётливо.