Голод

— А ты? — я на секунду задумался, глядя в потолок, подбирая слово, которое не звучало бы фальшиво. — Ты — боевая подруга. Давай остановимся на этом.

— Хам, — бросила она без злости и встала как положено, разместившись за моим правым плечом, прижимаясь к стене, не маяча на линии огня.

Я шагнул к двери. Труба лежала на правом плече, и я, не думая, закинул туда же бухту верёвки. Но уже через секунду понял ошибку. Правая рука — это моя жизнь. Это удар. Верёвка будет мешать, цепляться, тянуть, и в ту долю секунды, когда нужно будет бить, я просто не успею.

Остановился. Выдохнул. Переиграл всё заново, хоть и терял драгоценное время.

Снял щит, высвободил руку, перекинул ремень через голову на левое плечо так, чтобы фанера легла плотно и не гремела о стену. Туда же, на левую сторону, перекинул моток. Правая с трубой осталась свободной, готовой к рывку. Теперь баланс был правильный.

— Готова? — спросил я, положив ладонь на замок.

— Пошли, — выдохнула она и тут же добавила, кивнув самой себе: — Да.

Я провернул щеколду. Дверь тихо клацнула, открывая путь в серую неизвестность подъезда.

Ничего не изменилось. Те же ступени, тот же строительный мусор, та же пыль, висящая в воздухе мёртвым туманом. Тусклый свет лампочки выхватывал из полумрака знакомые щербины на стенах. И это, как ни странно, успокаивало. Любое изменение — сдвинутая картонка, свежий след в пыли — кричало бы об опасности, что здесь кто-то был. Живой или мёртвый — неважно. Оба варианта сулили смерть.

В прошлой жизни я бы прошёл мимо, не заметив, сдвинут ли коврик у соседей на сантиметр. Теперь мой мозг работал как сканер, цепляясь за любую мелочь. Здесь был кто-то — значит, жди беды.

Я поймал себя на мысли, что боюсь не только жрунов. С ними всё просто. Они тупые, предсказуемые хищники. Они идут на звук, на запах, тянут руки, чтобы разорвать. Их цель ясна. А вот живой... Живой может прийти тихо, подёргать ручку, прислушаться. Он придёт не с пустыми руками, а с монтировкой или ножом. И ему нужен мой хлеб, моя вода. И моя женщина.

«Женщина». Слово всплыло само, и я не стал его отгонять. Я не считал Дашу «своей» в том, привычном смысле. Я не собирался играть в рыцаря без страха и упрёка, готового умереть за даму сердца. Умирать вообще всегда плохая стратегия. Но по ночам, когда рядом сопит тёплое, живое существо, от которого не разит гнилью, это греет. Это даёт ощущение тыла. Наверное, в этом новом, первобытном мире это и значит «своя». Ты держишь рядом то, что можешь защитить.

Мы спускались со второго на первый. Я ступал предельно осторожно, и краем глаза видел, что Даша тоже втянулась. Её шаги стали по-кошачьи мягкими и перекатывающимися. В ней проснулся тот самый внутренний метроном, который подсказывал, куда ставить ногу, чтобы не наступить на битое стекло или скрипучую половицу.

Перед переходом на первый этаж я замер на площадке, вглядываясь в лестничный пролёт. Слушал. Тишина была густой, плотной. Ни шороха, ни хриплого дыхания. Значит, пока чисто.

Мы спустились ниже и остановились перед последним маршем к выходу. Я снова прислушался, на сей раз — к дверям квартир. Особенно к той, дяди Серёжи. Подошёл почти вплотную, не касаясь металла, ловя ухом малейшую вибрацию.

Тихо. Ни шевеления, ни скрипа половиц. Это могло значить, что угодно. Может, там пусто, и он уехал на дачу. Тогда нам придётся ломать сейфовую дверь. Задача со звёздочкой.

Вспомнил одну деталь. Дядя Серёжа, бывало, оставлял ключи в почтовом ящике — для приходящей уборщицы. Старая, беспечная привычка богатого человека. Мелочь, а сейчас она могла отделить нас от «тихо вошли» до «призвали всех демонов округи».

Даша тяжело вздохнула, глядя на эту дверь. Звук получился слишком громким в этой ватной тишине. Я резко наклонился к её уху.

— Не вздыхай, — прошипел я, едва шевеля губами. — Дойдём и до твоего ружья. Но сначала — дело.

— Да, поняла я, — шепнула она в ответ и замолчала. — Поняла...

Я спустился к самому выходу и замер. Гаечный ключ, который я вставил в распор доводчика, сдвинулся. Едва заметно, на пару миллиметров. В другое время я бы и не заметил. Здесь же это было всё равно, что кровавый след на снегу. Дверь кто-то пробовал открыть.