Голод

Первый этаж. Близость к земле. Близость к улице, к шуму, к проходящим теням. Там ты как рыба в аквариуме. Звуки снаружи и изнутри громче. Любой шорох у двери моментально становится достоянием общественности. Свет в окне — маяк для всех, кто бродит во тьме.

А третий этаж... Мы его ещё не освоили, но он мог стать настоящим буфером. Я прокручивал в памяти планировку. Кажется, надо мной жил кто-то в трёшке-распашонке, с окнами на обе стороны. Помню, как сосед в лифте хвастался ремонтом. Квартира удобная, большая. И в этом удобстве крылся как плюс, так и минус. Два направления для отхода — это хорошо. Но два направления для наблюдения — это два риска. Два сектора, откуда тебя могут заметить.

Даша ждала. Я слышал её напряжённое сопение. Ей нужен был вердикт: да или нет. Она предложила план и хотела, чтобы я его утвердил.

Затянув очередной виток, я ответил, не прерывая ритма движений:

— Даша, логика твоя понятна. Зерно в ней есть. Но ты не учла одного.

— Чего? — тут же спросила она.

— На первом этаже мы — мишень. Свет видно за километр. Любая возня у двери — и вся улица знает, что здесь кто-то есть.

Но она не сдавалась. Наоборот, её мозг уже начал обустраивать эту воображаемую крепость, цепляясь за иллюзию безопасности.

— Так можно же закрыть окна! — парировала она с жаром. — Шторы запахнуть и не открывать, плотные какие-нибудь. Найдём, повесим. Или заклеим окна чем-нибудь. И всё, нас не видно.

Я поднял на неё глаза. Она говорила серьёзно, и уже похоже построила дом в своём воображении. Пыталась заштукатурить страх бытовым уютом, создать иллюзию нормальности в аду.

Злая усмешка против воли изломала лицо. Нужно было рубить эти фантазии на корню.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне заниматься декором в чужой хате? — спросил я. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

Она пожала плечом с тем непередаваемым женским упрямством, которое способно игнорировать любую опасность ради комфорта.

— Ну, а что такого? — удивилась она. — Тём, это же логично. Закрыли окна — нас не видно. Проблема решена.

Я затянул узел так, что веревка скрипнула, и ответил жёстко, отсекая лишнее:

— Если мы начнём заклеивать окна, это первое, что нас выдаст. Любая свежая бумага на стекле, новая тряпка, любое изменение фасада — это маркер. «Вчера было пусто, сегодня висит» — значит, внутри кто-то есть. Значит, внутри есть еда. Идея со шторами хорошая, запомним. Но не сейчас. Сейчас наша задача — не тратить силы на строительство замков из песка. Нам нужно временное лежбище, а не постоянная база.

Даша прищурилась, пытаясь найти брешь в моей аргументации.

— Почему? Еды же пока хватает.

— «Пока» — отличное слово, — кивнул я. — Очень правильно описывающее нашу ситуацию. Но рано или поздно нам придётся искать новые ресурсы. И, возможно, валить из этого муравейника вовсе.

Она выдохнула, и в этом звуке я услышал тень скепсиса.

— Куда валить-то?

— В частный сектор, — произнес я, и сам удивился, как обыденно это прозвучало. — Там земля. Летом — огород. Забор можно выбрать повыше, ворота покрепче. Автономность. Оттуда можно делать вылазки, если вообще будет, куда вылезать.

Даша тихо хмыкнула. В этом смешке было уже меньше животного ужаса и больше человеческой иронии.

— А ты прям в стратегию решил поиграть, да? Моя маленькая ферма? — ответила и тут же поддела она. — Ведь парни так любят строить базы, планы чертить...

Я не ответил сразу. Доплел последние сантиметры, почувствовал, как коса легла в руку — плотная, тяжёлая, упругая, как живое сухожилие. Провёл ладонью по шершавой поверхности, проверяя работу. Это не просто веревка, а инструмент выживания. Один из столпов, так сказать.

Я поднял взгляд на Дашу.

— Я не играю в стратегии, — сказал я ровно. — Я просто пытаюсь не сдохнуть из-за глупых идей, одной красивой барышни.

Она закатила глаза и уже открыла было рот, чтобы что-то возразить, но звук с улицы перекрыл слова. Резкий, сухой треск. Будто лопнула крупная ветка. Следом — глухой, тяжёлый удар оземь. Даша замерла, её дыхание сбилось. Реальность снова постучалась в окно.

Я не стал вдаваться в философию. Перекинул готовый канат через колено, оглядел концы, которые предстояло закрепить, и озвучил то, что было сейчас единственно важным.

— Сейчас закрепим концы, — сказал я, затягивая финальный узел. — Так, чтобы не поползли. Потом вниз. Привяжемся капитально: ручка, батарея, перила — всё, что не вырвет. Проверим натяжение. Поднимемся, отдышимся. Потом — третий этаж, делаем там буфер. И только после этого — к дяде Серёже.

Даша кивнула. Она обеими руками вцепилась в конец каната и уже не пыталась вставить своё мнение. Спор улетучился, уступив место работе. А работа, в отличие от пустых надежд на безопасность, дарила нам те самые секунды, из которых складывалось выживание.

— План понятен, — согласилась она. — Давай так и поступим.

Я затянул последний виток, проверил пальцами плотность плетения и понял, что всё, хватит болтать. Время действовать. Тяжёлый, упругий жгут лежал на полу, и от одного его вида в комнате стало немного спокойнее. Это была уже не зыбкая идея, а почти свершившийся факт. Надёжная, осязаемая вещь.

Мы встали и пошли.

Я привычно продел руку в ремни своего щита — неказистого, самодельного, сколоченного из того, что под руку подвернулось, но уже сросшегося с предплечьем, — и вдруг хмыкнул. Абсурд ситуации накрыл меня с головой: двадцать шестой год двадцать первого века, панельная многоэтажка, трупный смрад из мусоропровода, а я стою с щитом, словно герой дурной пародии на средневековье, выброшенный на берег апокалипсиса.

— Ты смеёшься? — спросила Даша.

В её голосе прорезалась та тонкая, живая нотка, которая звучит, когда человек на мгновение выныривает из пучины ужаса.

— Ага, — кивнул я. — Представил себя рыцарем. На белом коне, со щитом и копьем, посреди этого дерьма.

Она подхватила эту игру, и я услышал в её тоне не кокетство, а отчаянную попытку ухватиться за обломки нормальности.

— Который сражается за принцессу? — предположила она робко.

Я коротко фыркнул, подняв на неё взгляд.

— За существование, — отрезал я, возвращаясь в реальность. — Принцесс, боюсь, в нашем мире больше не водится. Вымерли как вид.

— А я? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Отступать она не собиралась. Я усмехнулся, но уже без звука.