Голод

— Да, — кивнул я. — Я решил называть их так. «Зомби» — это пошло, как из дешёвого кино. А эти — они просто жрут. Едят и идут. Жруны.

Больше не желая спорить, я развернулся и направился к кладовке. Мне нужна была вещь, а не пустая словесная перепалка.

Дверь в чулан открылась с тихим скрипом. Свет сюда проникал лишь скудными полосами из коридора — лампочку я не менял уже полгода, да и вообще старался лишний раз не заглядывать в это чрево памяти. В его темноте, лежало прошлое. Вещи родителей. Старый отцовский бушлат, пахнущий машинным маслом, коробки с мамиными вязальными нитками. Снаряжение для альпинизма. Возьмешь в руки карабин — и слышишь голос отца, объясняющего, как вязать узел. Коснёшься мотка верёвки — и перед глазами руки матери. Раньше я бежал от этого, запирал память на засов. Теперь мне было всё равно. Боль притупилась, уступив место необходимости. Сейчас мне нужна была только верёвка.

Я повысил тон. Мой голос окреп, стал гуще, увереннее. Я больше не сдерживался, не боялся быть услышанным сквозь фанерную дверь. Здесь, в пыльном чреве антресоли, звук вязнул в нагромождении прошлого — в старых армейских куртках, в коробках с уже ненужным хламом, в плотных мотках ремней и парашютных строп.

— Даш, если мы сейчас рванём за ружьём, мы окажемся в самой дурацкой, самой проигрышной ситуации из всех возможных. Ты даже не представляешь, насколько это будет тупо.

Я ворошил полку, ныряя рукой вглубь чулана.

— В какой это? — донёсся её голос из коридора.

Она так и не вошла. Топталась на пороге, словно боялась, что темнота кладовки съест её.

Вытянул одну коробку из-под груды тряпья. Под ней оказалась другая, ещё более ветхая. Потом ещё одна. Мне попадались старые, задубевшие от времени подсумки, чехлы, связка потемневших карабинов. Металл предательски звякнул, ударившись друг о друга. Я инстинктивно накрыл его ладонью, глуша эхо.

— В такой, — ответил я жёстко, без всяких там «пожалуйста», — когда над головой у тебя скребутся заражённые, готовые сожрать тебя живьём. Когда входная дверь держится на честном слове и хлипком ключе, который может вылететь от пинка и впустить в дом новую партию этих упырей.

Я отшвырнул старую спортивную сумку, добрался до глубины.

— И вот мы на первом этаже, у двери дяди Серёжи. А дядя Серёжа, если мне не изменяет память, очень любил шумные компании. Представь только... Мы ломимся туда, а там был праздник жизни. Квартира у него огромная, четырёхкомнатная, места для толпы — хоть отбавляй. На окнах решётки, дверь бронированная — он же военный, знал, как строить крепость. И мы оказываемся в этой крепости заперты. Снаружи — мертвецы, внутри — мертвецы. Идеальная база для двух выживальщиков вроде нас. Верно?

Я говорил, но мысли мои были заняты другим: пальцы лихорадочно ощупывали углы, полки, текстуры. Я злился. Злился на себя за этот бардак. Отец держал всё по линеечке. У него каждый гвоздь знал своё место. У меня же — свалка памяти.

И тут, в самой темноте нижней полки, я нащупал знакомый жёсткий угол. Чемодан. Тот самый. Старый, с потёртой обивкой, тяжёлыми металлическими замками. Отцовский. Тревожный, как он его называл.

— О, — вырвалось у меня невольно. — Чемодан отца. Точно. Если где и есть, то только здесь.

Я вытащил его на свет, с трудом водрузил на табурет. Щелкнул замками. Сухой, резкий хруст металла прозвучал как выстрел. Крышка пошла туго, с неохотой. Петли заскрипели, поднимая облако пыли. Я придавил корпус плечом, налёг. Открылся.

Внутри, свернутая аккуратной, тугой улиткой, лежала она. Верёвка. На ней даже сохранилась заводская бирка — яркая, чистая, с чёткими цифрами, словно время её не коснулось.

250 кг на разрыв. 100 метров.

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Облегчение — вот что это было. Глубокое, физическое облегчение человека, который нашёл свой спасательный круг за секунду до того, как захлебнуться. Без этой вещи я бы сдох глупо и бесславно.

— Нашёл! — выдохнул я.

— Что нашёл? Пистолет? — тут же отозвалась Даша. В голосе её зажглась наивная, детская надежда.

Ей так хотелось верить, что спасение — это чёрная железка с курком.

Я фыркнул, не сдержав усмешки.

— Какой к чёрту пистолет, Даш? Верёвку...

Я подхватил тяжёлую бухту и шагнул из кладовки, чувствуя, как липкая паутина тянется по щеке. Смахнул её резким движением, захлопнул дверь в прошлое.

— Так вот, продолжим наш урок логики, — сказал я, аккуратно укладывая моток на пол, чтобы карабин не звякнул о паркет. — Давай, включай голову. Что мы имеем? Двое выживших: один с трубой, другая с дверцей от шкафа, вторая в шортах и строительных перчатках. Против толпы голодных тварей, которые лезут из всех щелей.

Даша открыла рот, явно собираясь возразить про «огнестрел», но я не дал ей шанса.

— Да, у нас «в теории» мог бы быть ствол, — я посмотрел ей прямо в глаза, жёстко, с нажимом. — Но подумай. Ты что, правда веришь, что ружьё дяди Серёжи висит на гвоздике в прихожей?

Она поморщилась, пытаясь защитить свою иллюзию.

— Ну... Я стрелять училась, когда у дедушки гостила в деревне. Получалось неплохо. Могла бы тебя прикрывать из-за спины. Ты — танкуешь, я из-за твоего плеча — причиняю максимальный урон.

— Нет никакого «ну», — отрезал я. — Оружие лежит в сейфе. Ключи от сейфа — у дяди Серёжи. Где дядя Серёжа? Скорее всего, бродит с остальными по квартире или на улице и очень хочет жрать. Мы не успеем. Мы не сможем зайти, найти сейф, вскрыть его, найти патроны и перестрелять всех, не подняв на уши весь район. По твоему плану это чистое самоубийство, а хиллера в нашей пати нету.

Я видел, как тухнет её взгляд, как обида снова искажает лицо. Плевать. Пусть дуется. Обиженные живут дольше, чем мёртвые оптимисты.

Я нашёл конец верёвки, потянул.

— Наша задача — другая. Видишь? Сейчас разделим на три части. По тридцать с лишним метров. И сплетём косичку.

Даша ткнула пальцем в бирку, словно предъявляла улику в суде.

— Зачем косичка? Тут же написано — двести пятьдесят килограммов! Этого мало?

— Да, этого много, — согласился я, доставая нож. — Но есть нюанс. Я сегодня утром кое-что заметил.

— Что? — в её глазах мелькнул тот самый липкий страх перед неизвестностью.

Я не стал играть в таинственность.

— Они стали сильнее.

— В смысле? — Даша нахмурилась, пытаясь ухватить мысль. — Эволюционируют, что ли? Или просто тебе жирные попались?

— В коромысле, блин. Не жирные. Именно сильнее. Жилистее. Твёрже.