Голод

Глава 22

Даша, судя по всему, тоже ощутила эту зыбкость. Она стояла рядом, и, надо признать, выглядела уже не тем дрожащим существом, что я встретил вчера. Мы совершили действие, прошли через грязь, сделали необходимое, и карающая длань из темноты нас не настигла. Её дыхание выровнялось, стало глубже, хотя во взгляде, устремлённом на дрожащую створку, всё ещё читалась одна и та же напряжённая, сверлящая мысль: «Оно вернётся. Сейчас полезет снова».

— Слушай, — начала она, понизив голос до заговорщицкого шёпота, чтобы звук не улетел в гулкий колодец лестницы, — раз мы всё равно уже здесь, внизу... Может, сразу зайдём к охотнику? К тому, у которого ружьё?

Я перевёл взгляд с двери на неё. В этом вопросе сквозило не праздное любопытство и даже не стратегия. Это была отчаянная, почти детская попытка ухватиться за простую, понятную схему: оружие — это сила, сила — это жизнь. Человеческий мозг в минуты краха хватается за такие соломинки, пытаясь упаковать весь этот кровавый хаос в привычные рамки боевика, где герой с дробовиком решает все проблемы одним нажатием на спуск.

— Да, — ответил я, стараясь говорить сухо, чтобы не выдать раздражения. — Огнестрел, безусловно, даст нам новые возможности. Только ты сейчас ошибаешься. В корне.

Раскатывать лекции здесь, в гулком вестибюле, где любое слово отскакивает от бетона и возвращается многократным эхом, было бы верхом глупости. Я слишком хорошо знал акустику этого места. Скажешь чуть громче — и тебя услышат на пятом этаже, словно вещаешь в мегафон. А это в мои планы не входило.

— Давай разберём ситуацию по фактам, — отрезал я, пресекая дискуссию. — Но сделаем это в квартире. Договорились?

Она дёрнула плечом, набрала воздуха, собираясь возразить, и я увидел на её лице то самое выражение упрямой женской уверенности — она явно приготовила какой-то «железобетонный» довод, из тех, что, по её мнению, должны безотказно действовать на мужчину. Ей, вероятно, казалось, что после ночи, когда мы были единым целым, у неё появилось право голоса, право на влияние.

Я оборвал её жестко, не давая звуку родиться.

— Поэтому сейчас мы молча возвращаемся в квартиру, ищем, чем зафиксировать эту чертову дверь, и пока будем искать, я объясню тебе, почему твоя идея — прямой путь в могилу. Поэтому рот на замок и шагаем наверх.

Она насупилась. Так обычно дуют губы девушки, когда их кавалер вдруг отказывается играть по правилам флирта. В текущих декорациях это выглядело бы комично, если бы я вообще был способен сейчас на смех. Да, она записала происшедшее ночью себе в актив, решила, что может меня «качать», направлять, смягчать. Я читал это в её позе, в том, как она сокращала дистанцию. Вчера она жалась ко мне от ужаса, сегодня — от права собственности. Только близость тел не превращала меня в идиота, готового рискнуть шеей ради женского каприза.

— В квартиру, — повторил я с нажимом и, не оглядываясь, двинулся к лестнице.

Она больше не спорила. Сделала глубокий, резкий вдох, словно проглатывая обиду вместе с пыльным воздухом, и покорно пошла следом.

Короткий марш первого этажа всегда раздражал меня в спокойное и сытое время. Теперь же он превратился в полосу препятствий, минное поле, где каждый неверный шаг грозил лишним шумом. Я ставил стопу ближе к стене, на самый край ступени, перенося вес плавно, перекатом. Краем уха отметил, что Даша зеркалит мои движения. Она училась пугающе быстро. Вчера она топала, как слон в посудной лавке, отбивая пятками панический ритм, а сегодня ступала мягко, по-кошачьи. Страх — лучший учитель, особенно когда наказание за невыученный урок — смерть.

Мы поднимались, и я превратился в слух. Дом молчал, но это была не пустая тишина, а ватная, осязаемая, изредка прорезаемая техническими шумами. Вот щёлкнула, остывая, труба, вот где-то в недрах стен скрипнула арматура, зажурчал старый радиатор. Я держал в уме простую арифметику. Мы зачистили два этажа, сбросили трупы в мусоропровод, освободили путь. Но это не давало нам индульгенции на шум, лишь шаткое право пройти незамеченными.

На площадке второго этажа я извлёк ключи. Медленно, чтобы не звякнуть, ввёл жало в скважину, провернул замок, придерживая полотно ладонью, чтобы не щелкнул язычок.

— Заходи, давай, — скомандовал я шёпотом.

Даша скользнула внутрь. Я вошёл следом, и стоило двери отрезать нас от лестничной клетки, как атмосфера изменилась. Запах человеческого жилья, где ещё никто не сгнил, не умер в муках. Здесь дышалось иначе, без того тошнотворного комка в горле. Я позволил себе сделать полный вдох.

Ритуал запирания. Два полных оборота ключа. Проверка замка ладонью — не люфтит ли. Массивная задвижка — щелчок. И только после этого я выдохнул.

Даша стояла в прихожей и буквально стекала вниз. Напряжение, державшее её позвоночник, исчезло, плечи обвисли, руки перестали мелко трястись. Она впервые за это утро позволила себе расслабиться, сбросить маску собранности.

Я решил, что момент настал. Говорить надо сейчас, пока её рассудок ясен, пока она слышит слова, а не только собственный страх.

— Даш, смотри. Давай я тебе разложу всё по полкам, — начал я, понизив голос до спокойного, убеждающего тона. — Огнестрел — вещь, спору нет, полезная. Но не сейчас. Не в нашем положении.

Она мгновенно зацепилась за это отрицание. Злость в ней вспыхнула, как сухой порох. В голосе прорезались резкие нотки — так говорит утопающий, у которого отбирают круг.

— Это ещё почему? — спросила она, и в интонации звучало уже не робкое «объясни», а требовательное «да ты в своём уме?». — Огнестрел — это всегда преимущество! Это дистанция, это не надо махать железной трубой, рискуя быть укушенным. Ты сам вчера был как каменный, мышцы забиты, на руках рубцы от ремней. Зачем мучиться, если можно просто стрелять?

Я перебил её жёстко, зная, что если дам ей волю, она сама себя сейчас накрутит, убедит в своей правоте, и разговор превратится в бабью истерику.

— Ты не права, — отрубил я, глядя ей прямо в глаза.

Она растерянно моргнула, осеклась, словно получила пощёчину. Замолчала.

— Оружие — это благо, когда тебе есть куда отступать или когда ты воюешь с такими же людьми, которые боятся пули, — продолжил я, чеканя слова. — И главное — когда можно шуметь. Выстрел в подъезде — это как гонг. Это приглашение к обеду для всех, кто есть в доме, на улице, в соседнем квартале. Мы воюем не с людьми. Мы воюем с жрунами. А им плевать на страх, они идут на звук.

— С жрунами? — переспросила она, нахмурившись, словно пробуя слово на вкус.