Голод

Мы возобновили движение вниз. Я ускорился, стараясь сохранять полный контроль над каждым мускулом. Даша шла за мной, почти наступая мне на пятки, и я с тревогой слышал, как её шаги становятся громче и отрывистее. Она не умела двигаться тихо, когда страх сжимает горло ледяной рукой. Никто не умеет, пока жизнь не выбьет из человека эту науку палкой, пока каждая ошибка не будет стоить крови.

Треск снизу усилился и перешёл в грохот. Железо стонало под напором. И в тот же миг, словно в насмешку над нашими попытками спастись, пришёл второй звук сверху, откуда-то из района четвёртого этажа, который мы только что миновали, считая его безопасным. Там двери квартир давно стали клетками для потерянных душ.

Сначала раздался сухой резкий щелчок, похожий на выстрел, потом пошёл отвратительный хруст дерева, расщепляемого вдоль волокон, а затем удар был коротким и тяжёлым, как дверь о стену. Так бывает, когда хлипкий запор или дверная цепочка не выдерживает напора, рвётся с мясом, а освобождённая дверь бьётся о бетон с размаху.

Мне не нужно было никаких подтверждений. Воспалённый мозг сделал вывод мгновенно и безжалостно. Подъезд просыпается. Подъезд просыпается с двух сторон, и нас берут в клешни. Мы оказались между молотом и наковальней, и это было не метафорой, это была схема смерти, подгоняемая звуками разрушения.

— Даша, быстрее держи темп, — уже не шептал, а шипел я сквозь стиснутые зубы.

Она ускорилась, но неправильно. И это было плохо, фатально плохо, потому что ускорение рождает шум, а шум в этом акустическом колодце рождает гостей, которые не просятся в дом, а врываются сквозь плоть и кости. Внизу, у самой входной двери подъезда, что-то с грохотом рухнуло, рассыпалось звоном и лязгом. Я услышал это так отчётливо, будто стоял рядом. Металл сорвался с петель, дерево косяка не выдержало, бетонная крошка брызнула на пол. И сразу после этого сверху прозвучал ломкий шаркающий грохот, будто кто-то вывалился из квартиры на площадку и ударился о перила.

Я поднял голову вверх, в пролёт, и увидел движение на площадке четвёртого этажа. Сначала шла тень, слишком ломаная и дёрганая для человека. Потом появилась вторая тень, наплывая на первую. Потом третья. Они вытекали из проёма, как чёрная жижа, не спеша, но неумолимо.

— Вниз, Даша, вниз, — рявкнул я, и правило тишины треснуло у меня в руках, как сухая ветка.

Даша не ответила. Она побежала. Побежала по-настоящему, безоглядно, потому что страх перестал быть мыслью и стал настоящим, а паника ломает все договоренности и приказы. Я бросился вместе с ней, удерживая щит перед собой и стараясь не разогнаться настолько, чтобы потерять инерцию и скатиться кубарем по ступеням. Сзади, сверху, уже слышались нечеловеческие шаги. Людская походка имеет вес и паузы, ритм и усталость. Этот шаг был рваным, тяжёлым, шаркающим, и в нём было то качество, которое замораживает кровь. Тупая, неумолимая настойчивость без цели и без боли.

А снизу, из разбитого зева подъезда, поднялся навстречу другой звук. Хрип. Многоголосый, булькающий рык, как будто подъезд, этот каменный мертвец, сделал свой первый глубокий вдох после долгой асфиксии. Всё случилось ровно так, как я представлял себе бессонными ночами, размышляя об орде, только теперь это происходило здесь и сейчас, и от этого в голове стало холодно и пусто, хотя за окнами могло сиять равнодушное лето.

— Не оглядывайся, — крикнул я Даше, видя, как она пытается повернуть голову к источнику звука. — Ноги, Даша. Смотри под ноги.

Она сбилась. Носок зацепился за щербатый край ступеньки, нога подвернулась, и она полетела вперёд, лицом в бетон и почти упала. Я успел, метнулся вперёд и подставил щит как стену, подхватил её этим грубым куском мебели, не давая ей рухнуть и разбить лицо о камень. Она взвизгнула, и этот звук в гулкой акустике подъезда прозвучал как вой сирены, как приглашение к обеду для тех, кто голоден всегда.

Сверху ответил вой, вроде бы человеческий, но безнадёжно испорченный, лишённый смысла, полный муки и голода, и к нему тут же присоединился второй голос снизу, сливаясь в жуткую симфонию. Мы слетели на второй этаж, перепрыгивая через ступени. Я выскочил на родную площадку, задыхаясь, с сердцем, колотящимся о рёбра, как пойманная птица, и в тот же миг взгляд упал на мою дверь. Обитая дешёвым потрескавшимся дермантином цвета свернувшейся крови, она показалась вратами в рай, единственным спасением от бездны за спиной и под ногами. И на краю гибели я испытал чувство острое и почти сладкое. Гордость за предусмотрительность, которая раньше казалась смешной и излишней.

Я приладил верёвку, ограничивающую ход створки, и оставил её так, чтобы дверь не распахнулась настежь от сквозняка или толчка и не подставила меня под удар, а дала возможность проскользнуть хозяину. Я сделал ещё одно дело, за которое сейчас был готов сам себя расцеловать. Я не запер замок на все обороты. Я оставил его на взводе, чтобы открыть одним коротким движением. Тогда это выглядело экономией усилий и ленью ума, а сейчас стало шансом на жизнь.

Я на ходу передал ей ключи от квартиры, всунув их на полной скорости в её влажную от испуга ладонь и сделал резкий разворот, выставляя щит и прикрывая проем, в котором в любую секунду могли появиться незваные гости.

— Ключ! Даша! Открывай! — Рявкнул я, и голос сорвался на хрип, прозвучал чужим звериным рыком.

Даша метнулась к двери. И тут началась мелкая подлая бытовая чертовщина, которая губит судьбы вернее любых катаклизмов. Великие трагедии складываются из нелепостей. Она схватила мою связку. Пальцы её, белые и обескровленные страхом, плясали в воздухе и не слушались рассудка. Она ткнула ключом в замочную скважину и промахнулась. Металл звякнул о накладку. Она ткнула снова, и пошёл скрежет. Она попыталась третий раз, и звук стал тонким и жалким. Каждая секунда заминки растягивалась в вечность, и в каждой доле секунды я видел нашу смерть — зубы, руки, тёмные глазницы, безмолвный рёв.

— Да, чёрт тебя дери, Даша! — Вырвалось у меня вместе с воздухом, и я тут же вспыхнул злобой на самого себя за этот крик, потому что крик только зовёт жрунов, но каяться было поздно.

Снизу, со стороны разбитого входа, уже слышалась тяжёлая поступь. Там кто-то поднимался по ступеням, и в этом звуке не было человеческого оттенка. Существ было больше одного. Безликая масса, влекомая голодом. Сверху, с пролётов, которые мы только что покинули, тоже надвигался шум. Шарканье. Хриплое дыхание. Стоны. Мы оказались в ловушке, зажатые между двумя потоками, на крохотном пятачке бетона перед спасительной дверью.