Голод

Глава 16

Она замерла и выпрямилась, словно по команде, и внутри у меня щёлкнуло короткое удовлетворение. Первая крошечная победа моей воли над её страхом, и я ухватился за неё обеими руками, потому что на лестнице такие мелкие торжества держат рассудок крепче любой морали или надежды. Я видел, как её плечи напряглись, как пальцы вцепились в край стены, и понял, что она тоже слушает. Слушает не только ушами, а всем телом, каждой клеткой кожи, которая уже научилась читать мои жесты как приказы судьбы.

Снизу, с третьего этажа, донёсся глухой удар, уже ставший знакомым до тошноты. Между ударами легла пауза, и тишина в ней стала вязкой, как остывший кисель, который обволакивает уши и не даёт дышать. Удар повторился с той же механической монотонностью. За дверью тридцать четвёртой квартиры работал единственный рефлекс, выжженный в мозгу болезнью. Тот, кто бился там, делал это не из отчаянных попыток спастись. Его гниющий мозг выродился в одну простую команду, и эта команда называлась голодом. Она толкала его в дерево снова и снова, ровно и тупо, как молоток вбивает гвоздь, когда рука делает это по привычке, не думая о цели.

Мне не требовалось его добивать, и я не собирался тратить на него ни секунды драгоценного времени, ни грамма сил, которые могли понадобиться через миг. Это существо уже отбывало свою вечную каторгу, и я видел это наказание в каждом повторе удара — бессмысленном, безостановочном, обречённом. Мне нужно было пройти мимо, не потревожив его, как проходят мимо злого цепного пса, который пока не достаёт зубами до прохожего. Я держал в голове вторую половину этого «пока», потому что в нашей ситуации такие слова могут заканчиваться быстро и грязно, без предупреждения и без пощады.

Я сделал короткий резкий жест рукой и приказал Даше держаться ближе к стене, к шероховатому бетону, подальше от перил, за которыми зияла пустота пролёта. Мы продолжили спуск глубже в чрево дома, где каждый шаг отдавался эхом, а любое эхо в этом колодце умело возвращаться зубами и когтями.

На третьем этаже воздух изменился. Температура осталось такой же, но плотность стала тяжелее и гуще, будто здесь осела беда, сгустившаяся в настоящую субстанцию, которую можно потрогать рукой и сжать в кулаке. Совсем недавно кто-то бесновался здесь, кто-то рвал ногтями обивку двери, пытаясь вырваться наружу, и эти звуки словно въелись в бетон, как грязь в кожу после долгой работы. Я слышал монотонный удар в дверь тридцать четвёртой квартиры раньше, и теперь, когда мы поравнялись с ней, этот удар перестал быть фоновым. Он стал точкой на карте, географией ужаса, и спина у меня стянулась так, будто кто-то затянул ремень потуже, готовя к удару.

Даша увидела эту дверь. Я заметил, как её взгляд метнулся к тёмному дереву, за которым возилось нечто живое и неживое одновременно, и она дёрнулась так резко, словно её ударили током. Плечо ушло в сторону, ступня поехала по пыли, равновесие поплыло, и ещё секунда — и она бы рухнула на бетон, выдав нас обоих лишним шумом, который привлёк бы внимание всего подъезда. Я перехватил её движение. Моя рука, свободная от трубы, метнулась и вцепилась ей в предплечье. Сжал я грубо и властно, ровно настолько, чтобы причинить отрезвляющую боль и вернуть её тело в коридор безопасности, который держал мой щит.

— Не смотри туда, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает злость на её любопытство и одновременно панику, которое могло стоить нам обоим жизни. — Смотри на мои ноги. Только на ноги смотри.

Грубость была уместной, потому что вежливость на лестнице вышла бы слишком дорогим развлечением. Приказ сработал. Её взгляд, полный ужаса, послушно сполз вниз, упёрся в мои ботинки, и она начала ступать след в след, повторяя мои движения, как марионетка без собственной воли. Я слышал за спиной её сбивчивое свистящее дыхание и понимал, что она все равно видит, даже когда старается не смотреть. Она видит бурые подсохшие пятна на сером бетоне, видит грязные следы борьбы, видит свидетельства бойни, которые я уже имел несчастье лицезреть раньше. И у неё, в отличие от меня, нет к этому ни корки, ни привычки, ни выработанного «рабочего режима». Её разум балансировал на тонкой грани, где оцепенение ещё спасает, а истерика уже убивает нас обоих.

Мы миновали этаж. Я не тронул дверь тридцать четвёртой квартиры. Подавил в себе иррациональное желание ударить по ней в ответ, чтобы прекратить этот сводящий с ума стук, и подавил не сочувствием, а контролем. Мне нужно было вниз. Мне нужно было домой. Второй этаж. Мой плацдарм, моя крепость, мои решётки и моя точка опоры в перевернувшемся мире, из которой ещё оставался шанс уйти через окно, если бетонный гроб превратится в окончательную мышеловку.

И тут, на межлестничной площадке между третьим и вторым этажом, там где обычно валяются окурки и пивные крышки, я услышал звук, который мне решительно не понравился.

Это были не удары плоти о дерево и не тянущееся скрипение петель. Слух уловил глухой натужный треск, протяжный стон материала, когда его ломают давящей массой, а не руками или инструментами. Фантазия могла нарисовать сотню картин, но мозг, отравленный паранойей последних дней, мгновенно выбрал худший вариант. В сегодняшнем мире худший вариант слишком часто оказывается единственным верным.

Я остановился как вкопанный и резко поднял ладонь к Даше, раскрытую пальцами, показывая ей немой приказ остановиться. Она замерла мгновенно, и я услышал, как она шумно выдохнула воздух, который до этого судорожно держала в лёгких, будто боялась дышать и выдать наше присутствие. Треск повторился, уже громче и отчётливее, с металлическим скрежетом, и пришёл он снизу, со стороны входной двери подъезда.

В голове вспыхнула страшная картинка парадной двери, тяжёлой и железной, которую мы считали своей защитой и гарантом безопасности. Старый металл, ржавые петли, домофонный магнит, который годами держал оборону против воров и бродяг. Теперь снаружи, с улицы, на неё давили. Давил не один зомбак и не два. Давила масса. Давила безликая мычащая толпа, сбившаяся в плотный ком у единственного входа. Они навалились весом своих мёртвых тел и давили с тупой настойчивостью, перед которой гнётся даже калёное железо.

Я обернулся и посмотрел на девушку. В её глазах плескалось непонимание. Она слышала звук, но не могла перевести его в смысл, а мой смысл был написан на лице так, что она это увидела сразу, без слов.

— Тихо, — прошептал я. — Иди за мной быстро. Только не беги. Не беги ни в коем случае.