Голод

И вдруг я почувствовал, как она вцепилась в мой ремень. Ей нужно было физическое подтверждение, что она не одна в этой вселенной безумия. Было это так жалко и так искренне, что у меня внутри всё помутилось, а затем поднялась мутная волна раздражения вперемешку с жалостью. Жалость к ней. Злость на то, что она сейчас становится для меня гирей на ногах. Она задерживает меня, а задержка на лестнице — это лишнее время пока мы подвергаемся опасности.

— Даша, отпусти ремень, — произнёс я тихо, и в голосе прозвучала ледяная жёсткость, от которой стынет кровь.

Она отпрянула мгновенно, словно коснулась раскалённого железа. В её глазах мелькнул ужас отверженности.

— Прости, пожалуйста, — прошептала она одними губами. — Прости.

— Не извиняйся. Оставь церемонии. Делай то, что я скажу.

Я всмотрелся в её лицо. Бледное, с расширенными зрачками, маска страдания. Я видел и другое. Она старалась, изо всех сил не рассыпаться и сохранить форму человека. Мне нужно было воспользоваться этим остатком воли немедленно, пока истерика не накрыла её.

— Слушай меня внимательно, — начал я, чеканя слова, потому что сейчас каждое слово равнялось времени, а сейчас оно было самой ценной валютой. — Я устанавливаю правила, а ты им подчиняешься, если хочешь выжить.

Я сделал паузу, чтобы убедиться, что она слышит меня, а не голоса собственного страха.

— Ты идёшь строго за мной, я за щитом, — продолжил я. — Ты не высовываешься в сторону ни на сантиметр. Не бежишь, даже если тебе покажется, что там спасение. Ты не отстаёшь, чтобы посмотреть назад. Твоя дистанция — полшага за моей спиной. Ты поняла меня?

Она кивнула быстро и испуганно.

— Второе правило, — продолжил я, и мне самому хотелось, чтобы оно звучало проще. — Говоришь только по делу. Никаких «а что если». Никаких жалоб. Только строгая необходимость. Голос тихий, на грани слышимости.

Она снова кивнула, и губы дрогнули, я понял, что Даша готова заплакать.

— Третье правило, — сказал я и наклонился ближе, чтобы она слышала каждое слово. — Я говорю «стой», и ты замираешь. Я говорю «вниз», и ты идёшь вниз без рассуждений. Я говорю «ко мне», и ты вжимаешься в стену рядом со мной или прячешься за щит. Ты делаешь это сразу.

— Поняла тебя, да, — выдохнула она, и выдох получился громче, чем надо. — Поняла, я...

— Четвёртое правило, — сказал я и почувствовал, как оно горчит. — Если ты начнёшь визжать, запаникуешь или будешь шуметь, я тебя сделаю так, чтобы ты замолчала.

Она вздрогнула всем телом, глаза расширились. Я видел, как её мозг ухватился за эти жестокие правила, как за спасательный круг. Правила это порядок. Порядок удерживает нас от безумия. Следовать ему, значит выжить. И выживать пока будем по моему.

— Дверь закрыла? Ключи у тебя?

Мне нужно было зафиксировать все факты прямо сейчас на месте, пока из ее головы ничего не вылетело.

Она кивнула и подняла руку, и связка ключей звякнула, один раз, но слишком громко для подъезда.

— Хорошо, не греми! — Я быстро шикнул на неё и поправил щит на руке, чувствуя тяжесть трубы в другой. — Идём вниз.

Мы двинулись к лестнице, два маленьких человека, зажатых в тиски апокалипсиса, связанные одной судьбой и целью. Я пошёл первым. Площадка, угол, пролёт, следующий угол. Я двигался медленно и аккуратно, мимолетом отвлекаясь на новую пассажирку - попутчицу станции Апокалипсис - Выживание. Я держал щит впереди и чуть вправо, закрывая нас обоих. Даша шла за мной, почти касаясь моей спины, и я чувствовал её дыхание — короткое и дозированное, и понимал, она старается.

На четвёртом этаже я сделал паузу, потому что что-то в этом месте насторожило меня. Тишина здесь была по прежнему плотной, как мокрая ткань, но чувствовалась по-другому. Я слышал только собственную кровь в ушах. Ну и, как Даша пытается вдохнуть так, чтобы это не было слышно. Стало слишком тихо.

— Не шевелись, — слова резанули по воздуху. Я включил слух на максимум.