Голод

Я поправил перчатки и почувствовал, как кожа скрипит, когда я сжимаю древко самодельного копья. Ну что ж, Артём Сергеевич, пришло время поиграть в рыцаря Ланселота в декорациях постапокалипсиса, где вместо дракона по лестнице ходят бывшие соседи, а вместо сияющих доспехов у тебя кухонная дверца и водопроводная труба. Мысль была смешной, и я позволил ей жить несколько секунд, потому что смех иногда приводит мысли в порядок и разряжает обстановку.

А затем без пауз я шагнул к двери и почувствовал, как адреналин начинает разгонять кровь, вымывая остатки усталости, а вместе с этим приходит привычное желание ускориться.

— Не гони... — сказал я себе негромко и зло.

Ещё до того, как я коснулся ручки, в спину влезла мысль, холодная и липкая, как грязная игла под лопатку. Я ведь ровным счётом ничего не знаю об этой Даше, и я тащу её в свою квартиру, в свою капсулу, которую строил четыре года.

Кто она, эта Даша с пятого этажа. Кем была до того, как мир сошёл с ума. Что у неё в голове. Как поведёт себя психика, когда она окажется запертой в четырёх стенах чужой квартиры наедине с незнакомым мужчиной, у которого труба вместо аргумента, а щит вместо вежливой улыбки.

Человеческая душа потёмки, а женская душа и подавно. В условиях апокалипсиса эта проблема не становится проще, а только острее. Я почувствовал ясность, неприятную, но настоящую.

Мне придётся устанавливать диктатуру сразу, потому что апокалипсис не даст нам времени на «давай познакомимся». Мне придётся ввести кодекс правил, жёсткий, как армейский устав, иначе мы оба ночью не сомкнём глаз, терзаемые взаимной подозрительностью, а подозрительность превращается в ошибку. Демократия умерла вместе со старым миром, а у нас остаётся монархия… Мир, в котором диктатор обязан следить, чтобы его банановая республика не сгорела и не была захвачена врагом.

Я замер у двери и положил ладонь на холодный металл ручки, потому что перед шагом в неизвестность мне нужна была концентрация.

Прислушался. Подъезд молчал. Молчание было гулким и тяжёлым, как в склепе, и от этого хотелось кашлянуть просто чтобы убедиться, что ты ещё живой. Шагов не было. Шарканья не было. Царапанья когтей по штукатурке не было. Я слышал собственную кровь в висках и дозированное дыхание, которое держал на коротком поводке.

Я повернул замок, и язычок скользнул внутрь мягко, потому что я смазал его заранее и не хотел лишнего скрежета, приоткрыл створку и выскользнул на лестничную площадку. Дверь за собой притворил с осторожностью взломщика, боясь, что даже лёгкий щелчок прозвучит здесь как выстрел. Пальцы держали створку до последнего миллиметра, и только потом я отпустил, позволяя ей встать на место без удара.

И вот я снова оказался в зоне боевых действий, которой стал с детства привычный подъезд. Мой импровизированный щит, нелепая дверца от шкафа, закрыл корпус. Труба с трёхгранным жалом лежала в правой руке и была готова к уколу, а рука держала её не как обычную палку, а как важный инструмент.

Я начал подъём.

Каждый шаг был продуман. Я ставил ногу на бетон мягко, перекатывал с пятки на носок и держал колено в контроле, чтобы не оступиться и не сделать еще хуже. Я не касался перил, потому что они могут предательски скрипнуть, а ещё на них могла остаться липкая дрянь, которую я потом занесу себе на перчатку. Лестница была до боли знакомой, я бегал по ней после тренировки и учёбы, проклиная сломанный лифт, и всё же сейчас она стала чужой. Это был не путь домой. Это был коридор смерти, вертикальный тоннель, где за каждым поворотом может ждать рывок и зубы.

На площадке я делал тактическую паузу. Я останавливался и превращался в соляной столб, слушал воздух и слушал бетон, затем сканировал взглядом двери квартир и пытался понять их состояние. Заперты ли они. Есть ли следы взлома. Видны ли бурые потёки на порогах. Слышно ли изнутри что-то, что должно быть снаружи. Мне нужно было понимать, где затаились те, кто недавно колотил в двери кулаками и сдирал кожу до костей. Я шёл подчёркнуто медленно и держал это темпом, который не сбивается от страха. Спешка здесь спутник покойника, в закрытом пространстве спасает не скорость ног, а скорость реакции и параноидальная внимательность.

Я отметил изменения в собственном теле и позволил себе короткий комментарий, потому что это было важно.

Мышцы после гимнастики налились упругой силой и перестали быть ватой. Ноги держали вес уверенно. Колени не дрожали. Дыхание оставалось под контролем, и во рту не появлялась предательская сухость паники. Инвестиция калорий в упражнения начала приносить дивиденды, и я почувствовал тихое удовлетворение, потому что тело снова становилось инструментом, а инструмент обязан быть отлажен и готов к работе.

На третьем этаже я услышал звук, и этот звук вернул меня в бетон резко, как удар ладонью по стене.

Из глубины коридора, из-за двери квартиры под номером тридцать четыре, доносился глухой монотонный удар. Он был слабым и лишённым ярости, скорее механическим, чем живым.

Бум. Пауза. Бум.

Я прижался спиной к холодной стене и закрыл корпус щитом, потому что привычка держать защиту должна быть сильнее любопытства. Скорее всего, это был тот несчастный, который буйствовал здесь раньше. Вирус сожрал мозг и оставил простейший рефлекс, а рефлекс толкал голову или плечо в дверь, как в стену, снова и снова, без понимания, без цели, без остановки. Он бился о преграду и продолжал свой бессмысленный ритуал, повинуясь импульсу голода.

Я не стал приближаться. Любопытство сейчас было бы преступлением, и я не собирался платить за него своей шкурой. У меня была цель, живая душа на пятом этаже, и тратить силы на упокоение уже мёртвой души в мои планы не входило. Пусть стучит. Пусть расходует себя об металл, пока не устанет снова.

Осторожно продолжил подъём и сделал шаги ещё тише, будто я стал тенью собственного тела.

Четвёртый этаж держал тишину, но воздух был спёртым и тяжёлым, и от этого хотелось сглотнуть. Казалось, бетон пропитался страхом обитателей, которые закрылись и слушали, как дом поедает сам себя. Я миновал этот уровень без приключений и не позволил себе расслабиться ни на секунду, потому что расслабление в ответственный момент всегда заканчивается грязно.

Пятый этаж встретил меня нужной дверью. Дермантин цвета перезрелой вишни. Я остановился перед ней и прислушался, потому что мне нужны были не мысли, мне нужны были факты. Ни шороха. Ни всхлипа. Абсолютная статика. Можно продолжать.