Голод

Глава 14

Взять её за руку, провести вниз и закрыть за нами спасительную дверь, казалось простым решением, почти красивым джентельменским жестом, который сам собой просится в голову. Жест из прошлой жизни, где мужчина открывает перед женщиной дверь, подаёт пальто и делает вид, что мир держится на правилах приличия. Эта жизнь сгорела дотла в ярком пламени эпидемии, и вместе с ней привычка играть в благородство ради самого благородства. Как раньше, если и будет когда-нибудь, то ещё очень и очень нескоро.

В новой реальности в голове пульсировал вопрос, циничный и эгоистичный, как голая проводка в стене. Хочу ли я рисковать своей шкурой ради совершенно посторонней дамочки, которую я толком даже не знаю, и которая в лучшем случае станет напарником, а в худшем станет проблемой под моей же крышей.

Мысль не нравилась, но она была честной. Вот только, несвоевременной. Об этом мне надо было бы задуматься намного раньше.

Соседей я знал, но очень поверхностно. Я не стремился к общению, они — тоже. Все эти люди вставали в памяти как тени. Кивки в лифте, дежурные «здрасьте», приглушённые звуки скандалов или праздников за стеной, редкие встречи у почтовых ящиков с одинаковыми лицами, которые торопятся мимо.

Четыре года я культивировал одиночество и превратил квартиру в герметичную капсулу. Доставка еды. Удалённая подработка. Минимум контактов. Я смотрел на мир через стеклопакеты, как рыба из аквариума, и называл это безопасностью, потому что тогда безопасность означала только одно — не подпускать к себе никого близко.

Теперь безопасность приобрела иные пугающие очертания. Она пахла сталью, потом и кровью, а ещё подъездной гнилью, которую не перебьёшь никаким одеколоном. Она держалась на щели двери, на ремнях щита, на хвате трубы и на том, насколько тихо ты умеешь дышать.

О Даше я не знал ровным счётом ничего, и это раздражало сильнее всего. Она появилась в нашем доме недавно, полгода назад, может быть, год назад, и так и осталась в зоне «симпатичная, вежливая, незаметная». Я не знал её профессии, не знал темперамента, не знал привычек, не знал, умеет ли она молчать, когда нужно задержать дыхание, и умеет ли она слушать, когда вокруг тишина становится капканом. В стрессовой ситуации человек либо крошится, либо закаляется до булатного звона, и я не мог угадать, что она за материал.

Её вопросы про укусы и инфекцию всё же давали надежду. Она задавала их не для того, чтобы услышать успокаивающую сказку, а чтобы проверить реальность. Значит, она не витает в облаках и не ждёт спасателей с громкоговорителями. Она видела, читала, анализировала и понимает, что происходит. Это был плюс, и я держался за него, как за гвоздь в доске, когда вода в трюме поднимается.

Ещё один плюс был неприятным, но правдивым. Она боится меня, но это и нормально. Кто не боится в подобных обстоятельствах, тот долго не живёт. Любой живой человек сейчас становится потенциальной угрозой. Конкурент за ресурсы. Носитель вируса. Непредсказуемый фактор. Даже если он улыбается и говорит с тобой мягким голосом. Я тоже боялся живых, только называл это осторожностью, чтобы не звучать для себя трусом. Но лучше быть живым трусом, чем мёртвым храбрецом.

Я перевёл взгляд на свою дверь, обшитую дермантином, затем опустил глаза на трубу с приваренным напильником и снова вернул взгляд на дверь. Смысл оставался один. Нужно выработать тактику, а тактика это варианты и холодный план, даже если внутри бурлит совесть.

Первый вариант был прямым и тяжёлым. Я иду наверх в полной экипировке, щит на левой руке, копьё в правой, иду максимально осторожно, проверяю каждый пролёт, слушаю каждую площадку, сканирую каждую дверь. Я не устраиваю боёв и не делаю резких движений, потому что тишина помогает мне больше, чем героизм. Добираюсь до пятого этажа, она открывает, я беру её под защиту, и мы спускаемся вдвоём, прикрывая друг друга и держась в общем ритме. Риск в этом варианте огромный, зато контроль остаётся у меня, а контроль сейчас равен дыханию.

Второй вариант был соблазнительно выгодным для моей шкуры. Она спускается сама, а я занимаю позицию у своей двери и превращаюсь в слух, как я уже умею.

Как только её шаги зазвучат на моём этаже, я распахиваю дверь, втягиваю её внутрь, закрываю и баррикадируюсь. Этот вариант экономит силы и минимизирует время, которое я провожу в подъезде, где любая ошибка становится последней. Этот вариант оставляет её одну на пути, и это слово «одну» резало совесть до крови, даже если совесть я называл рациональностью.

Совесть всё же кольнула, как игла. Отправить девушку одну по лестнице, мимо пятен крови, мимо трупов, мимо дверей, за которыми скребутся бывшие люди, означало совершить подлость. Рациональную, обоснованную, понятную, и всё равно это была подлость. Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение, потому что подлость легко объяснить цифрами, а потом с этими цифрами приходится жить в одной голове.

К тому же, если с ней что-то случится по дороге, я потеряю не просто человека. Я потеряю напарника. Я потеряю шанс на микросоциум, который реально увеличивает шансы выжить, и это увеличение ощущается не метафорой, а руками. Мёртвая Даша не подежурит, пока я сплю. Мёртвая Даша не подаст воду, когда у меня начнёт трястись рука. Мёртвая Даша не удержит дверь плечом. Мёртвая Даша станет очередной кучей на лестнице, которую придётся куда-то девать, и от одной этой мысли во рту появился привкус железа. Хотя… Мне уже известно «куда».

Выбор становился предопределённым, и он определялся не благородством, а планом. Инвестиция в будущее, которую я делаю сейчас, чтобы не сдохнуть завтра в полном одиночестве и не поехать крышей.

Я вдохнул и почувствовал, как тяжесть решения ложится на плечи, будто туда положили мешок с цементом.

— Я поднимусь, — прошептал я себе под нос и проверил крепление щита так, чтобы ремни не гуляли на предплечье.

Вслух я сказал другое, потому что мне нужно было подготовить её и дать ей понятный протокол, а не успокаивающий набор слов.

— Даша, слушай внимательно, — мой голос прозвучал уверенно, и я специально убрал из него сомнение. — Поднимусь за тобой. Ты не выходишь, пока не постучу. Сигнал будет простой, три коротких удара подряд. Ты поняла меня сейчас, три коротких удара. Скажи номер квартиры.

Сверху донеслось тихое, осторожное, будто сказанное через щёлку.

— Поняла. Я жду. Квартира шестьдесят девять.