Голод

У меня на окнах стоят решётки. Старые советские сварные решётки из толстого прута. Раньше я их ненавидел и чувствовал себя в тюрьме за этим железом. Теперь боготворил их, потому что труба позволят выбить их изнутри и выбраться во двор, если входную дверь заблокируют, а дом накроет волна живых мертвецов. Я читал про орды в прошлой жизни, в фантастических книжках, и теперь представлял это как физику давления. Серая смердящая биомасса давит на входную дверь. Они ломятся и наваливаются друг на друга. Давление растёт с каждым новым телом. Металл гнётся под напором. Подъезд превращается в мышеловку, а поршень из мёртвых тел медленно ползёт вверх, заполняя собой пространство этаж за этажом.

Если мы останемся на пятом, мы станем консервами на верхней полке, обречёнными на медленное вымирание. Если мы окажемся ближе к выходу, у нас появится шанс выбить окно и уйти в палисадник, а оттуда — куда глаза глядят.

— Даша, скажи мне ответ, и скажи его сейчас.

Тишина снова повисла в пролёте, натянутая, как струна перед разрывом, и я ждал решения, удерживая щель и удерживая дыхание. Мысль, простая и острая, отсекла лишнее: орда прорвёт оборону парадного и хлынет в подъезд, и тогда у нас останется спасительная лазейка в виде окна с решёткой. Это шанс. Призрачный, как утренний туман над рекой, и всё равно шанс.

На пятом этаже этот шанс стремится к нулю, потому что прыжок с такой высоты ломает позвоночник или ноги, а в наших условиях перелом равняется смертному приговору без права на апелляцию. Я видел в воображении верёвку из простыней, штор и старых скатертей, и узлы, завязанные дрожащими руками, даже слышал треск ткани под весом тела и полёт вниз, который заканчивается ударом о землю. Довериться текстилю, когда на кону стоит жизнь?Внутри стало холодно, как в подвале зимой.

Я тряхнул головой и выгнал эти картинки. Сейчас работала сухая логика, а не страх.

В подъезде было непривычно тихо. И Даша молчала. Пауза затягивалась и становилась вязкой. Я понимал, что там наверху идёт мучительная борьба. Она взвешивает безопасность за стальной дверью и моё предложение, а вместе с этим решает, где выше вероятность выжить. В знакомой до трещинки квартире или внизу у незнакомого соседа мужика, который только что учинил расправу на лестнице и теперь стоит под дверью с водопроводной трубой в руках. Она этого не могла видеть, но думаю представляла что-то подобное. Я ждал терпеливо, потому что торопить сейчас означало бы толкнуть её в поспешную глупость, а страх очень плохой советчик, особенно когда речь идёт о жизни и смерти.

Наконец её голос снова прорвался сквозь тишину, словно радиосигнал с тонущего корабля, и в этом голосе звучала решимость, смешанная с дрожью, которую она не могла скрыть.

— Артём, я готова. Ты придёшь за мной или мне спускаться самой?

Я застыл, как изваяние. Вопрос был прост, как выстрел в упор, а ответ на него требовал тактических расчётов, которые я обязан был сделать сейчас. Поймал себя на том, что в стратегических планах упустил эту важную деталь, потому что я предложил ей спуститься так, будто речь идёт о прогулке в булочную за хлебом, а между нами лежала полоса препятствий, где за каждым поворотом могла таиться смерть.

Между нами были бетонные марши, повороты, тёмные углы и десятки дверей, за которыми могла таиться та самая смерть, что ходит на двух ногах. Тишина в любой момент способна взорваться хрипом и скрежетом зубов. Если она пойдёт вниз одна, она останется один на один с неизвестностью, без прикрытия и без поддержки. Если из какой-нибудь квартиры вывалится сосед, я услышу шум, но реакция придёт позже, потому что звук имеет скорость, а смерть иногда успевает за одно движение, за один вдох.