Голод

Я стоял так близко к цели, что слышал собственное сердцебиение, и этот звук казался грохотом барабана, способным разбудить весь дом.

Набрав в грудь воздуха, я произнёс тихо, но чётко, чтобы голос прошёл сквозь преграду.

— Даша, это я. Ты слышишь меня?

Пауза вытянулась, и в этой паузе я успел почувствовать, как ладонь потеет под перчаткой, а ремни щита тянут предплечье.

— Открывай на цепочку, — продолжил я тем же голосом, который держит команду. — или открывай чуть-чуть и держи руку на замке. Ты захлопываешь сразу, если я скажу, или если услышишь шум снизу.

Я перехватил трубу поудобнее и проверил баланс, потому что рука любит расслабиться именно тогда, когда расслабляться нельзя. Щит держался так, чтобы прикрывать горло и грудь, потому что я не знал, что именно видит она за своей дверью и что с ней произошло за эти полчаса. Мысль царапнула, и я не стал её прятать. Она могла обратиться прямо там, за замком, и тогда я сам подставлюсь под рывок, если поверю в сказку.

В голове уже выстраивался маршрут эвакуации. Вниз по спирали. Быстро, но без лишних движений. С фиксацией каждого поворота. С контролем тыла. С пониманием, где можно остановиться и где нельзя.

Стоя в полумраке, я вдруг ощутил весь юмор происходящего так ясно, что захотел засмеяться в голос. Я делал то, чего старательно избегал последние четыре года. Я шёл на контакт. Я выходил к людям. Я разрушал собственную скорлупу, и делал это в самый неподходящий момент в истории человечества.

Четыре года я строил стены и отгораживался от социума, потому что он казался навязчивым и утомительным. Я прятался в своей квартире, как улитка, и наслаждался стерильностью одиночества. Теперь, когда социум превратился в стаю хищников, я искал общения и тянул к себе человека, потому что одиночество стало разновидностью смерти.

Я стоял и ждал щелчка замка, потому что понял одну простую истину, которая не требует красивых слов. Одиночество в этой новой искалеченной жизни убьёт меня так же неотвратимо, как укус заражённого. Оно сделает это медленнее. Оно высосет волю. Оно высосет рассудок, и оставит тело, которое однажды забудет, зачем ему дышать.

Замок щёлкнул, и дверь дрогнула.