Голод

Глава 12

Удар вышел точным и экономным. Наконечник вошёл туда, куда и целил. В переносицу, в хрупкую кость, открывающую путь к мозгу. Я ощутил сопротивление, короткий звук ломаемой кости. Точно.

Тело дёрнулось, конвульсивно вскинуло руки, будто пыталось поймать невидимую бабочку. Пальцы судорожно схватили воздух, зацепили ступень, сорвались. Я удержал его на острие и с хрустом провернул трёхгранный напильник чуть в сторону, разрушая центры, которые управляли этой кошмарной марионеткой. Движение вышло коротким, будто я разворачивал отвертку. Затем резко выдернул оружие, чувствуя, как металл выходит из мягких тканей с липким сопротивлением.

В центре лица, там, где был нос, осталась чёрная дыра. Из неё густо потекла тёмная, почти чёрная субстанция, мало похожая на кровь. Она ложилась на бетон вязкими пятнами и медленно расползалась, как масло. Голова тяжело ударилась о ступень. Руки, ещё секунду назад тянувшиеся к моему горлу, обмякли и распластались по ступеням. Пальцы разжались, и ногти скользнули по пыли, оставив последний след.

В подъезде снова легла тишина. Зачистка закончилась. Тишина выглядела плотной, как ткань: после скребущих звуков и внутреннего напряжения она накрыла всё сразу.

Я смотрел на дело рук своих без восторга. Внутри не поднялось ни победное ликование, ни тот ужас, который вроде бы положен человеку при виде смерти. Там лежала свинцовая тупая усталость, густая и тяжёлая, как мокрый песок. И ещё одно чувство, которое пугало сильнее подъездного смрада разложения, висящего в воздухе.

Это было привыкание. Я только что оборвал существование ещё одной биологической единицы, пусть и безнадёжно испорченной, и внутри всё осталось на месте. Никакой внутренней катастрофы. Никакого падения небес. Я не стал монстром и не стал героем. Я почувствовал себя чернорабочим, который отработал смену. Забил гвоздь. Вынес мусор. Убил. В этом ощущении было нечто бытовое, и от этого оно становилось ещё опаснее.

Когда привыкание приходит слишком быстро, душа грубеет раньше времени. Человек начинает ошибаться, теряет бдительность, обрастает ложной уверенностью, а уверенность в нашем положении пахнет моргом. Самоуверенный боец забывает закрыть тыл, забывает проверить тень, забывает прислушаться. Я проговорил эти шаги внутри, как последовательность, которую нельзя пропустить, и заставил себя вернуть внимание в реальность.

Я оторвал взгляд от лестницы, развернулся и пошёл назад. Ноги гудели и требовали покоя, ступни чувствовали каждую грань ступени, но шаг держался пружинистым, с готовностью в теле. Я слушал, как скрипит собственная одежда, как тихо отзывается подъезд на мои движения, и старался укладывать вес мягко, чтобы воздух вокруг оставался спокойным.

Зашел в квартиру, захлопнул тяжёлую дверь и с наслаждением повернул ключ. Два оборота. Щелчок. Ещё щелчок. Граница на замке. Прислушался к тишине за дверью, к тому, как металл осел в пазах, и только потом позволил себе чуть расслабиться. Сполз на пол. Колени подогнулись сами, спина коснулась стены, и холод от штукатурки прошёл через ткань.

Мои трофеи лежали на полу немым укором цивилизации. Линолеум был старым, с потёртыми полосами, и на нём особенно чуждо смотрелись яркие фабричные упаковки. Всё это лежало, как вещи из другого мира, и при этом теперь было единственной реальной опорой.

Я принялся сортировать богатство. Раскладывал по группам, по ранжиру, по значимости. Порядок в голове начинается с порядка в твоём жилище. Когда вокруг хаос, мозг без ориентиров панически мечется, как крыса в ведре. Когда предметы ложатся аккуратными кучками, и разум успокаивается и переключается в режим планирования.

Считал и перекладывал, взвешивал в руке. Прикидывал калорийность и срок хранения. Пакеты шуршали, банка с солениями звякала о линолеум, сахар тяжёлой массой перекатывался внутри упаковки.

— Так, давай считать спокойно, — бормотал я. — Крупы хватит на две недели. Если экономить — на три. Консервы — неприкосновенный запас. Сахар — энергия для мозга.

И в какой-то момент, пересчитывая пачки сигарет, я поймал себя на том, что расчёты делаю на одного человека. В голове застряла необходимость в одной порции на день, у меня один рот. Эта автоматичность выглядела привычкой, и привычка уже начинала мне мешать.

Потому что где-то здесь, на верхних этажах, оставался ещё один живой человек. Даша. Скоро мы с ней встретимся. Космическое одиночество, которое давило на плечи последнее время, дало трещину. Оно стало рыхлым как весенний лёд. Присутствие другого человека ощущалось почти физически, словно в глухой стене камеры прорезали окно. Я перестал быть Робинзоном на необитаемом острове. Стоило только увидеть след Пятницы на песке, и от этого в груди шевельнулась странная смесь облегчения и страха.

Мобильный телефон лежал рядом с горкой макарон. Чёрный глянцевый кирпич. Холодный. Молчаливый. Памятник уже ушедшей эпохе.

Взял его в руки. Экран вспыхнул и резанул по глазам ярким светом, заставил прищуриться. Палец по привычке набрал номер Леры. Движение вышло слишком знакомым, как будто всё вокруг оставалось прежним, и только декорации подменили.

Гудки. Длинные, тягучие, равнодушные.

Я держал телефон у уха до автоматического конца, будто желание пробьёт километры тишины и дотянется до того, кто, возможно, уже давно не ответить. Ухо ловило каждый звук линии, и в этих гудках было что-то издевательски живое: связь есть, ответа нет.

Экран погас.

С тупой настойчивостью идиота, набрал снова.

Гудки. Гудки. Гудки.

Связь пока работала исправно. Абонента с той стороны не было. Это било сильнее, чем привычная фраза про выключенный аппарат. Телефон звонил где-то в пустоте. На столе в пустой квартире, где давно остыл чай? В кармане куртки, валяющейся на асфальте? На полу, под чужими ногами? Я видел эти варианты так ясно, что в горле поднялся горький ком, который так просто не проглотить.

Экран погас окончательно.

Я положил бесполезный гаджет рядом с пакетом риса и блоком сигарет. Ком остался. Мне нужно было услышать человеческий голос, хотя бы собственный, чтобы проверить реальность происходящего, чтобы звук разрезал тишину квартиры и подтвердил, что я здесь и пока ещё дышу.

— Я живой, — прошептал я в пустоту прихожей. — Я всё ещё здесь...

Из кухни донёсся тихий шорох. Я повернул голову резко, всем корпусом, как на тренировке. Плечи напряглись, ладонь сама потянулась к тому месту, где оставил самодельное оружие, и сам поймал себя на этом движении. Нервишки шалят.